Часть 3
19 октября 2019 г., 22:23
Курить ему не нравилось: запах табака был едким и тяжёлым, смоляным. Вкус табака оседал горечью на языке до самых гланд. В горле першило и хотелось прокашляться.
Семнадцатилетие наступило быстро, он и не заметил как.
В металлической банке из-под чая набралось много окурков и пепла. Она стояла подле него, на облупленном подоконнике его комнаты. Напротив широкого окна было зеркало, в отражение которого помещался Том целиком, и даже всё окно, часть пола, потолка и светлой стены.
Он выдыхал дым в приоткрытое окно. Сизое облако растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь противный запах.
Представлять себя взрослым мужчиной сложно. Сложнее, тем паче, взрослым и опытным, к тому же с личной драмой. Сценарий, весь исчёрканный карандашом, валялся на полу. Из головы не выходил поцелуй.
Нежные, сжатые губы. Ошарашенные глаза. Холодный кончик вздёрнутого носа.
У него встал член, и это было нормально. На неё у него постоянно стоял.
— Это, конечно, всё глупость, — произнёс он, глядя на себя в зеркало. — И сны эти, и никому не нужные чувства, и слова психотерапевта тоже.
Он бросил сигарету в банку и спрыгнул с подоконника, пройдясь босыми ногами по несчастному сценарию.
В комнате воняло.
***
— Всё хорошо, — с улыбкой произнёс Том, глядя на переносицу врача. В его глаза смотреть ему было неприятно. У лжи был привкус горькой микстуры от кашля. — Правда? И как справляетесь, Том? — Репетирую в спектакле роль. У нас премьера через месяц, — Том достал из пиджака конверт с двумя билетами. — Приходите, пожалуйста, с женой. — Благодарю, — мужчина забрал конверт и достал билеты, чтобы посмотреть дату и название спектакля. — «Идиот» Достоевского… И кого же вы играете, Том? — Парфён Рогожин. — Забавно. — Действительно, — Том усмехнулся, слегка склонив голову. — Как ваша учёба? — доктор сделал пометку на бумаге. — Табель успеваемости на вашем столе. Уверен, вы уже звонили моему классному руководителю и говорили с преподавателями. Психотерапевт поднял руки, показывая ладони. — Сдаюсь, так и сделал. Никаких нареканий с их стороны. А что чувствуете вы? — А я что-то должен чувствовать? — Том сделал удивлённый вид. — Радость, капелька грусти и сантиментов, облегчение, торжество и самая малость злорадства. — А на самом деле? — Усталость. — И? — Ничего. — Вы с кем-нибудь подружились? — доктор прищурился. — А должен был? Конечно, должен. Нет, обязан. У нормальных людей должны быть друзья. У подростков должны быть приятели. Близкий круг, который поддержит и будет рядом. Правда, он не способен на такие отношения. — Это часть терапии… — психотерапевт потупил взгляд. — И неотъемлемая часть вашей социальной жизни. — У меня есть подруга. Вы же знаете. Одного друга достаточно. — А мисс Грейнджер в действительности является вашей подругой или всё же дочерью ваших опекунов, с которой вы обязаны общаться? — Мы не обязаны общаться. Нас никто не принуждает общаться. Тем более, что, как вы знаете, я живу в квартире своих родителей. — И всё же. — Я не собираюсь перед вами оправдываться. — Вы и не обязаны, Том. И, — доктор откинулся на спинку кресла, приняв более непринуждённую позу, — как развиваются ваши отношения с мисс Грейнджер? — Гермиона считает, что я постоянно играю с ней, притворствую. — А вы? — Допустим, я отрицаю это. — Мисс Грейнджер знает о ваших проблемах? — Нет. — Она знает, почему вы занимаетесь актёрским мастерством? — Нет. — Том, вы когда-нибудь думали рассказать ей об этом? — Нет. — Но она же ваш друг, верно? Том наклонил голову вбок и улыбнулся. Да он чуть было не попался в его ловушку. — Верно. — Друзья доверяют друг другу.***
Ужин был горячим. Миссис Грейнджер сидела за столом, склонившись над бумагами. Мистер Грейнджер разрезал пирог с мясом, который он купил после работы в пекарне недалеко от его больницы. Гермиона читала учебник по физике, а Том делал пометки на полях сценария карандашом. — Мне всё-таки не нравится, что ты живёшь отдельно от нас, — сказал мистер Грейнджер, поставив перед ним тарелку с куском пирога. — Том — мальчик взрослый, — миссис Грейнджер отпила немного кофе. — Тем более, что это наш маленький нерушимый договор. Да, Том? — она мягко улыбнулась и ободряюще сжала ладонь мужа в своей. — Ты живёшь в соседней квартире, но, в свою очередь, ходишь каждый месяц к доктору без возражений, как по часам. Пока Том выполняет это условие, нам не о чем беспокоиться. — А мне всё равно как-то не по себе. Да и дома стало пусто. Гермиона, вот, постоянно одна остаётся в последнее время. Вы бы хоть вместе уроки делали, что ли? — Папа, — Гермиона посмотрела на него из-за книги, полностью проигнорировав Тома, — я же не ребёнок, чтобы со мной делали уроки или сидели няньки. — Верно, верно. Но мне было бы куда спокойнее, если бы вы, пока мы с мамой будем заграницей, пожили вместе. — Мы живём на одной лестничной площадке, сэр. В четырёх шагах друг от друга. — Гермиона всё ещё боится темноты, — миссис Грейнджер подмигнула. — Мама! — Гермиона захлопнула учебник и встала из-за стола. — Я у себя в комнате. Миссис Грейнджер проводила дочь насмешливым взглядом, а когда Гермиона хлопнула и дверью в свою комнату, она приложила ладонь к губам и прошептала: — Ох уж эти подростки… — В любом случае, — мистер Грейнджер вручил Тому чашу с конфетами, — мы будем очень рады, если вы с Гермионой будете есть вместе, ходить в школу и возвращаться из школы. Да, и, конечно, если вы оба будете отвечать на наши с мамой звонки. — Мы разделили деньги на две равные половины. Не покупайте одни сладости. — Мы уедем на неделю. Если что-то случится, номера телефонов наших друзей мы прикрепили на холодильник. Звоните им в любое время, они вам помогут. — Номер гостиницы, в которой мы остановимся, тоже на том листе. — И, да, Том, твои лекарства, — мистер Грейджер поднялся и ушёл на кухню. Он вернулся спустя минуту, неся в руках два флакона и три пачки таблеток. — Этого должно хватить на два месяца. Я отдаю их сразу, на всякий случай. — Тебе нельзя переставать пить эти лекарства, Том, — миссис Грейнджер погладила его по щеке. — Не забывай о них, ладно? — Хорошо. Мы будем скучать. — Мы тоже, — миссис Грейнджер приобняла Тома.***
Тому нравилось наблюдать за ней. Смотреть, как она вытирает только что вымытые волосы полотенцем, сушит их феном, пытаясь уложить. Как они непослушными змейками падают на её плечи, и она надувает губы, глядя на своё отражение. Её эмоции прекрасны тем, что они настоящие. У Тома его эмоций не было, лишь украденные, взятые взаймы и нагло перенятые. Целый набор масок на все случаи жизни. Эмпатия, что это? Сочувствие, сострадание, возможность поставить себя на место другого? А, ну да, Том же на это не способен. Но играть у него получалось. Стоять на коленях, рыдать и молить о прощении. Насмехаться, быть подонком, волочиться за каждой юбкой. Он мог быть любым. Но себя, конечно, играть не выходило. У Гермионы, наоборот, никогда не получалось лгать, носить маски и казаться кем-то другим. Но на место другого она себя поставить могла. И расплакаться, и броситься в бой с лёгкостью. Могла всё, кроме лицемерия и лжи. И у неё не было ни одной маски — всё, что хочешь, прочитаешь по её лицу. Том хорошо варил кофе. Гермиона всегда любила капучино с ореховым сиропом. Он нашёл всё, что ему нужно, и варил кофе, взбивая сливки, чтобы получить воздушную молочную пенку. Посыпал молотой корицей и поставил перед Гермионой её кружку. Горячий и умеренно сладкий, как она любила. Девушка смотрела на капучино нерешительно, будто в нём яд, и на Тома — как на предателя. — Извинение, — сделал смущённый вид. — Прости, Гермиона. Она выглядела раздражённой и уставшей, а ещё поникшей, казалось, сильнее, чем он. — Этого, — Гермиона запнулась, и Том всё понял, дальше будет ложь: — хватит. Забудем. — Ты будешь встречаться с Малфоем или Уизли? — когда Гермиона отпила кофе, спросил Том, усевшийся напротив неё. — Ни с кем. — Ясно. — А ты? — Я? — Ну да. — С актёрским мастерством, — Том обнял подушку и упал на диван, мечтательно улыбаясь и глядя на мерцающую гирлянду, которую вчера повесила Гермиона на окна. — Каково это было? — Что? — Целовать нелюбимую. — Приятно, я бы повторил. Щёки Гермионы заалели, глаза начали слезиться. Она зашмыгала носом, в конце концов закрыв лицо ладонями. — Сволочь. — Знаю. Если бы я сказал, что люблю тебя, ты бы мне поверила? — Ни за что.
