Цена жизни

      — Почему ты смотришь на меня так?       Гермиона тут же отвела взгляд. Том засмеялся, поглощённый её реакцией на его слова. Это общение с ней доставляло какое-то приторное удовольствие, разливающееся по его телу от макушки до пят. Гермиона болезненно поёжилась. Стрелка часов дёрнулась к первому часу ночи.       — И как же?       — У меня такое чувство, что мы об этом уже говорили, детка, — американский акцент пришёлся кстати, придавая его словам ещё большую неформальность и простоту. — Помнишь, ты пожелала мне смерти? Сейчас этим взглядом ты желаешь мне того же. Я не прав?       — Прав, — у неё был тихий голос, почти ничего не выражающий.       — Мне идти удавиться?       — Будь любезен.       Том рассмеялся, встал с дивана и медленно подошёл к её креслу. Навис над ней, упершись руками в подлокотники. Гермиона вздрогнула, вглядываясь в пол.       — Милый у нас разговор выходит, жёнушка. Прямо под стать похищенной жене и мужу-насильнику, — он напрягся, едва прикоснулся к её щеке пальцами, привлекая внимание к себе. — Может быть, мне стоит с тобой так же обращаться?       — Ты пугаешь, — Гермиона отстранилась от него резко, будто обожглась, и вжалась в спинку кресла.       Его выражение лица стало мягче и добрее.       — Что ты, Гермиона, — он нежно прикоснулся пальцами к её виску, убрал выбившийся локон за ухо, и её губы в ответ легонько задрожали, будто она озябла. — Разве я посмею сделать больно единственной, которую люблю?       Вопрос не был риторическим. Он, правда, спрашивал, но самого себя — не Гермиону. Он понимал, чего она хотела от него. Понимал, что ей была нужна искренняя, великая, всепоглощающая и вечная. И поэтому он говорил о любви, а не о сексе, развлечениях или подростковой романтике.       Он играл с ней, как кошка с мышкой. Водил за нос. Говорил одно, а делал совершенно другое.       Где была истина?       Не в словах. Не в поступках. В его выборе.       Гермиона сглотнула и зажмурилась. Казалось, вот-вот он услышит, как она будет его умолять или проклинать. Он был готов ко всему.       К ударам — Том был обманчиво открыт. К крикам — он бы закрыл ей рот. К мольбе — он бы не остановился, как бы сильно она не просила.       А потом, лёжа на диване, накрывая её обнажённое тело своим, он бы ей говорил, что любит, любит и любит, хоть это являлось откровенной ложью, сказанной прямо в глаза.       На самом деле, ему осточертело только наблюдать и утолять похоть, будто зверь, лишь глядя на неё. Ему хотелось касаться, рвать, вгрызаться. И она ему подходила. С ней не было скучно, а ещё Гермиона точно любила его.       Если бы не любила, то и кофе его не выпила бы с подмешанным афродизиаком. И не смотрела бы на него так ошалело всё это время, и не оставалась бы с ним в одной квартире, не подпускала бы к себе.       Она бы с ним не играла.       Вот что было абсолютно точным.       Он был открыт для пощёчины, но её не получил, расценивая отсутствие резкого отказа как согласие, прошлый ответный поцелуй как признание, а подыгрывание ему как разрешение делать с нею всё, что ему было нужно.       Том не хотел её насиловать — это грубо и очень просто. Том хотел, чтобы она сама хотела его, просила его взять её и, конечно же, умоляла любить. Том хотел видеть себя в глазах Гермионы не просто лучшим, а единственно возможным.       И сегодня он мог бы разыграть эту сцену, но не стал. Тактическое отступление — лёгкий поцелуй в макушку и шёпот на ухо.       — Спокойной ночи. Не забудь запереть за мной дверь.       Тому не нужно было прислушиваться к её пульсу — он отчётливо видел, как слишком часто забилась жилка на шее Гермионы.

***

      Гермиона сидела в малом зале юношеского театра, в котором проходила репетиция пьесы. Она изредка поднимала взгляд на сцену, по большей части даже не вслушивалась в слова. Гермиона читала на планшете книгу, тускло поставив подсветку, чтобы никому не мешать.       — Мы вот и любим тоже порозну, во всём есть разница. Ты вот жалостью, говоришь, её любишь. Никакой такой во мне нет к ней жалости. Да и ненавидит она меня пуще всего. Она мне теперь во сне снится каждую ночь.*       Том иногда обращал взгляд в зал, когда режиссёр их останавливал и комментировал их действия, поправлял, иногда сам показывал, что он хочет от них получить.       Его герой был очень эмоциональным. И Том выдыхался к концу первого акта, ощущая себя полностью выжатым, а во втором акте, казалось, и вовсе умирал, еле доигрывая. Этот избыток чувств, ураган эмоций — большое для него испытание.       Репетиция длилась больше четырёх часов, и Том время от времени замечал, как Гермиона выходила из зала и спустя несколько минут возвращалась, усаживаясь на тоже самое место. В последний раз она привела с собой ещё и подругу.       Они изредка перешёптывались, а потом девушка ушла, оставив Гермиону в одиночестве. Не то, чтобы Тому было нужно, чтобы она была с ним до конца. Нет, конечно.       Долохов, написавший адаптированный сценарий, растрепал его волосы ладонью. Он прекрасно владел английским языком, хоть родился и вырос в России. Ему недавно исполнился двадцать один год, и он учился в Лондонском Университете Искусств. Сценарий к этому спектаклю — его дипломная работа.       — Голубушка моя, — произнёс он, когда подошёл к Гермионе, ждавшей Тома у двери из зала, — ты девушка Тома?       — Нет.       Реддл смущённо улыбнулся. Антонин со свойственным ему напором, сказал отчего-то более низким голосом:       — Тогда будь моей.       — Очень смешно, — Гермиона рассмеялась ему в лицо. — Видимо, у многих творческих людей такие странные шутки при первом знакомстве?       — Видимо. Забирай принца. Удачи, — Долохов, широко улыбаясь, похлопал Тома по плечу. — А я, пожалуй, пойду.       Том открыл дверь и отступил, пропуская Гермиону в фойе, и лишь потом пошёл за ней следом. Говорить с ней не хотелось. Гермиона будто это чувствовала, поэтому завела с ним разговор. Сначала об ужине. Есть ему не хотелось — Тома, наоборот, после репетиции выворачивало наизнанку. Потом о родителях, которые завалили их фотографиями из Испании и донимали звонками с расспросами.       — Ты плохо выглядишь, — в итоге сказала Гермиона, остановившись на мосту и глядя на него обеспокоенным взглядом.       — Правда? — Том вытирает со лба капли пота.       Хоть они и на улице. И здесь была далеко не лето, а глубокая осень, его всё равно бросало в жар.       — Правда. Может, закажем пиццу и…       Он отрицательно покачал головой.       — Нет, всё в порядке. Пойдём быстрее.       — Как дела в школьном совете?       — Неплохо. Пока все готовятся к экзаменам, нам почти нечего делать.       Гермиона удивилась:       — Да ты что? А как же подготовка к Рождеству?       Том помрачнел.       — И правда, я даже не поинтересовался об этом вчера у заместителя. Но ещё месяц до Рождества, поэтому нестрашно.       Гермиона хмыкнула и прибавила шаг.       — Удивляет твоя беспечность.       — Я уверен в своей команде.

***

      Она на удивление плохо готовила.       В кухне стоял запах слишком хорошо прожаренного мяса. Подняв крышку со сковороды, Том поморщился — отбивные обуглились. Не раздумывая ни секунды, он выбросил их в ведро. Достав из холодильника яйца и молоко, он начал готовить омлет.       — Прости.       — Если не умеешь — начинай с самого простого, — серьёзно сказал Том.       Почему-то Том всегда остро реагировал на испорченную еду или недостаточное количество еды в холодильнике. Если не было запаса, он начинал нервничать, и мог сорваться в магазин даже посреди ночи. Гермиона его никогда не расспрашивала об этом. Родители ей говорили, что у Тома было тяжёлое детство.       — Это сложнее, чем я думала.       У него получался ровно прожаренный, воздушно-мягкий омлет, который Том сворачивал в трубочки и укладывал на большие белые тарелки вместе с помытыми, нарезанными овощами и ломтями хлеба, на который он намазал солоноватое сливочное масло.       Гермиона поела вместе с Томом, а потом, достав из шкафа со сладостями, большую пачку попкорна, позвала его в свою комнату.       — Посмотрим фильм? — она подняла взгляд на него.       — Можно. Какой?       — Хм… Давай посмотрим Полу X.       Он улыбнулся как-то странно.       — Хорошо.       Фильм длился два часа. Они смотрели в оригинале на французском. К концу фильма Том ощущал, как полностью расслабился и почти заснул, полулёжа на кровати Гермионы. В комнате пахло сладостью. Он сонно рассматривал книжный шкаф, до отказа заполненный книгами. На её столе лежала стопка тетрадей и учебников, а ноутбук Гермиона устроила на своих коленях.       Они соприкасались друг с другом предплечьями. Том иногда ощущал, как Гермиона напрягается или, наоборот, расслабляется. Очень забавно было наблюдать за ней во время эротических сцен, потому что девушка закрывала лицо ладонями и густо краснела, подсматривая одним глазом сквозь щёлку.       В конце его берёт усталость и последнее, что он помнит, как главный герой похищает пистолеты.       Том засыпает, положив голову на плечо Гермионы.