Цена жизни

      Чайник закипел, надрывно свистя.       Гермиона заварила травяной чай и зашла в свою комнату. Том лежал на её кровати, уткнувшись лицом в подушку. Она поправила плед и опасливо коснулась пальцами его волос.       За окном сильно дул ветер. Гермиона села за свой стол и, открыв небольшой скетчбук, принялась рисовать спящего Тома карандашом. Спустя некоторое время, она сравнила получившийся набросок с оригиналом, немного его подправила и принялась раскрашивать акварелью. Гермиона была настолько сосредоточена, что не сразу заметила, что Том проснулся.       Он встал с её кровати, подошёл к ней бесшумно и обнял сзади, уткнувшись носом в её распущенные волосы. Гермиона от неожиданности вздрогнула, и капля акварели тёмного ультрамарина упала с её кисти на уголок рисунка. Клякса причудливо расплылась, а Гермиона даже не шелохнулась, чтобы убрать её бумажной салфеткой.       — Как мило, — он сжал её чуть сильнее и слегка отстранился, чтобы рассмотреть портрет, — ты красиво рисуешь.       Губы Гермионы дрогнули, и она зажмурилась, прерывисто вздохнув.       — Спасибо.       — Отдашь мне его? — прошептал Том ей в висок. — Меня никто никогда не рисовал до тебя.       Его слова звучали как признание о чём-то большем.       — К-конечно, только закончу.       — А это не всё?       — Да.       Том разжал свои объятия и отступил от неё. Он сел на пол у её ног и листал одну из книг, что нашёл на полке. Когда Гермиона закончила портрет, она взяла небольшую линейку и нож для бумаги, чтобы вырезать рисунок из скетчбука. Том поднял на неё взгляд и внимательно следил за тем, как она проводит ровную линию ножом.       — Дарю, — Гермиона протянула ему листок с его портретом.       — Это прекрасно, — он опустил взгляд на свой портрет. — Мне кажется, ты сделала меня чуточку красивее, чем я есть на самом деле.       — Может быть.       Том поймал её руку и поцеловал кончики пальцев, испачканные в акварели. Гермиона сильно смутилась и попыталась отнять свою руку, но он её не отпускал. Приложил её ладонь к щеке и наклонил голову на бок, заглядывая ей в глаза.       — Как-то давно мне снился причудливый сон. Мы были на какой-то поляне, в жухлой траве. У меня на спине были рваные раны, из которых струйками текла кровь. Мне тогда хотелось умереть, а ты меня рисовала. И тогда я подумал, возможно, впервые, что, может быть, это наша с тобой не первая жизнь?       — Ты снова об этом, Том, — Гермиона всё-таки освободила руку и нахмурилась.       Том даже удивился:       — А что такого в этом вопросе, что ты сразу раздражаешься, когда я его задаю?       — Мне как-то неприятно говорить об этом, — она пожала плечами. — Не знаю даже почему.       — Это странно.       Гермиона кивнула и задумалась. Том смотрел на неё выжидающе.       — Знаешь, я не верю в то, что не доказано.       — Хочешь сказать, что ты — настоящая заучка, неспособная на свободу мысли? У тебя нет фантазии? — он придвинулся к её стулу и опустил голову ей на колено. — Я почему-то так не думаю.       — Допустим, у меня есть фантазия, и я могу мыслить творчески, но что дают мечты и эти размышления, кроме бесполезного трёпа об устройстве мира?       — Веселье. А если серьёзнее, то фантазия расширяет горизонты возможного. Ведь додумался же Циолковский до ракет, а он просто фантазировал о космосе и полёте и не боялся казаться чудоковатым в своём окружении. А я думаю, знаешь, что взрыв — это только часть нечто большего, а мы в нём заперты. Может быть, нас таких, как ты и я, сотни миллиардов в нашей галактике. Но есть же что-то кроме галактики, что-то большое, больше, чем эта вселенная без конца и края, а мы в ней такие песчинки, вроде незначительные, но по-своему важные. И в этом где-то есть такие же, как мы, что считают себя властелинами мира, а на деле они-то кто? Такие же крупицы в этом бесконечно большом потоке мироздания.       — А каким боком в этой картине мира история с перерождением?       — А вот ты, Гермиона, представь, что мы не случайность, а чей-то хитрый, возможно, даже изощрённый замысел. Зачем ему создавать бесконечные разные души, интеллекты и, в принципе, сущности, если можно использовать их повторно? Бесконечно повторять этот процесс во времени и пространстве для каких-то своих, только ему известных, целей. Может быть, кто-то из нас догадается и станет совершеннее, а кто-то будет бракован изначально и, сколько бы жизней ему не было дано, он всё никак ничего не поймёт.       — В тебе говорит эгоцентризм всего человечества, — Гермиона рассмеялась и коснулась его волос. — Все не желают смотреть правде в глаза, кричащей, что мы лишь случайность, которая исполнилась. Так сложились факторы. И, скорее всего, мы, как динозавры когда-то, погибнем от изменения климата и метеоритов. А ещё, может быть, от ядерной войны или какого-нибудь смертельного вируса. И всё — песенка наша спета, фанфары последние услышаны. Вся эволюция человека пошла прахом, а на его место взойдёт кто-нибудь ещё.       Том задумчиво прикусил губу.       — Царство бактерий возглавит этот мир.       — Именно.       — Может, ты и права, но это звучит скучно, — Том наигранно вздохнул. — Я бы хотел стать зомби перед смертью, — Гермиона удивлённо охнула, — поесть человеческих мозгов и хорошенько надрать зад тем, кто попытается избежать такой же участи.       — Интересно, то есть ты так легко сдаёшься недружелюбному миру и мертвецам, чтобы отомстить живым? Я думала, что ты бы боролся до последнего.       — Нет, не думаю, что у людей есть хоть какая-то надежда на выживание в таком мире. Всё-таки живые люди не бесконечны, а количество зомби вырастает в геометрической прогрессии безумно быстро, пока не достигает пика. Ну и выходит, что у человечества нет шанса. Совсем. Даже мифическая вакцина не поможет, потому что вирус постоянно мутирует. Это сложно, но думаю, что игровая вселенная Resident Evil более правдоподобна, чем те же Ходячие мертвецы или та романтическая чушь, помнишь? Там парень зомби влюбился в девушку и механизм влюблённости запустил его сердце или что-то в этом роде. А он ещё и человеком стал обратно. В общем, это нечто невменяемое и… весьма странное.       — Слушай, раз заговорили о зомби-апокалипсисе, может, поиграем в седьмой Resident Evil*? Я не решаюсь её проходить, уж больно игра страшная.       — А ты играла в другие серии этой игры раньше?       — Нет.       Он по-доброму улыбнулся и кивнул.       — Тогда, наверное, стоит пройти её с самого начала. Но, знаешь, не сейчас, ведь завтра понедельник. Я бы предпочёл немного поговорить, а потом пойти заниматься. Давай позже?       Гермиона молча кивнула и поёрзала на стуле. Она перебирала кончиками пальцев листы акварельной бумаги, лежащие в папке, и смотрела за спину Тома. В комнате были слышен вой ветра. Молния разрезала небо пополам. Гермиона вздрогнула, опустив взгляд на кончики своих вишнёвых носков.       — Ты всё ещё боишься грозы, — Том не спрашивал.       За окном стремительно темнело. Время шло к позднему вечеру, а плотные свинцовые тучи застилали всё небо.       Он поднялся, закрыл плотные шторы и, в четыре широких шага преодолев всю комнату, включил свет, а Гермиона — настольную лампу и гирлянду, что приятным золотистым светом освещала книжные полки.       Том широко улыбнулся, только сейчас заметив прикреплённых к потолку бумажных журавликов. Когда-то давно они складывали подобные.       — Спасибо, — Гермиона шумно выдохнула и зябко поёжилась.       Грянул гром.       — Уже конец ноября, а в Лондоне всё ещё дрянная погода.       Гермиона даже не пошевелилась.       — Слушай, Том…       Он подпрыгнул, чтобы дотянуться до хвоста одного из журавликов и толкнуть его пальцами.       — Да?       — Уже ничего.       Он развернулся к ней и наклонился.       — Хотела попросить меня переночевать с тобой?       — Ты читаешь мои мысли? — Гермиона прищурилась, но, когда очередной раскат грома прозвучал в вышине над домом, она сильнее побледнела и мягко кивнула. — Прости, но…       — Всё в порядке. Я не смогу переночевать у тебя, потому что мне нужно ещё раз пройтись по сценарию. Я бы хотел это сделать в своей комнате. У меня есть большое зеркало, так я смогу следить за своей игрой. Понимаешь?       — А уроки? — Гермиона сжалась. — Тебе же нужно сделать уроки.       — Давай сделаем уроки вместе. У меня осталась алгебра и, кажется, английская литература.       — Тогда я могу переночевать у тебя? — она подняла на него испуганный взгляд.       — Ну…       — Понимаю, это смущает, — Гермиона рассеянно убрала несколько локонов от лица за ухо.       — Я не против. Бери вещи, пойдём ко мне. И не смущает, я же не мальчишка, чтобы смущаться.       Том заулыбался.       Он наблюдал за тем, как Гермиона собрала свою сумку, положив в неё тетради, распечатки и пенал, туда же положила и зарядку от телефона. Взяла небольшой бумажный пакет, в который сложила школьную форму, чему Том удивился, и пижаму. Она собралась идти в ванную, но парень её остановил, сжав её руку в своей.       — Ты меня не так поняла.       Изумление на лице Гермионы говорило за неё. Он прокашлялся, а его голос вдруг стал ниже сам собой.       — Ты же не хочешь переночевать у меня, верно? Даже если и так, зачем брать с собой вещи и средства для гигиены, если ты… — лицо Тома стремительно краснело. — Короче, мы живём напротив друг друга, на одной лестничной площадке, поэтому ты можешь вернуться домой и собраться в школу здесь. Ясно?       Гермиона покачала головой.       — А любопытные соседи?       — Мы брат и сестра. Стоп, Гермиона, мы же на этаже живём одни.       — С мокрой головой идти на холодную площадку… — Гермиона опустила голову, грустно улыбнувшись. — Чёрт, Том, ну почему ты такой странный? И вот такой… — она ткнула в его грудь пальцем. — Ты до сих пор сжимаешь мою руку в своей. Отпусти, а.       — О, ради Бога, делай, что хочешь, — он разжал её ладонь и отступил.       Гермиона победно улыбнулась.       — Отлично.

***

      Конечно, Гермиона была в квартире Тома много раз, но никогда вот так — напросившись, без предупреждения. Тем более, Гермиона никогда в его квартире не спала.       Родители купили свою квартиру не так давно. Кажется, спустя несколько месяцев после усыновления Тома, но переехали они в этот дом, когда Гермионе исполнилось десять, а Тому двенадцать. Два года назад Том переехал в квартиру напротив, хотя ел и проводил много времени в их квартире. Комнату Тома родители переделали в кабинет и библиотеку по-совместительству.       В квартире Тома было просторно. Мало мебели, больше свободного пространства. Пол был деревянным, покрытый маслом в серебристо-серый тон состаренной ели. Впрочем, покрытые серо-голубой краской окна были специально состарены тоже, краска потрескавшаяся, отлетевшая местами, подчёркивала тёмно-коричневую фактуру дерева. В квартире было много зеркал и искусственного света, от чего Гермионе было неуютно: глаза от непривычки заболели, хорошо видеть себя с нескольких ракурсов одновременно было неприятно и жутко. Ей даже захотелось пошутить, что Том стал настоящим нарциссом.       Но разговор не складывался.       На полу лежали книги — полок не было. Музыкальные колонки стоят на полу. Возле стены стоит небольшой диван, на который Том указывает рукой.       — Будешь спать здесь.       — Идёт.       Он хмыкает, снимает с себя толстовку, оставаясь в лёгкой футболке и домашних штанах.       — Ванная… — Том указывает рукой в сторону.       — Я знаю, не в первый раз у тебя дома.       — Пойдём в мою комнату, там есть стол. Здесь негде писать, — Том выходит из гостиной первым, проходит по коридору до конца и открывает дверь в свою комнату.       Конкретно в этой комнате Гермиона была впервые. Первым в глаза бросается то, что в комнате нет кровати. И она огромная. Больше гостиной, наверное, в два раза. Зеркало вдоль стены, что находится напротив больших окон. Высокий матрас вместо полноценной кровати или дивана лежит прямо на полу, в самом углу. Белая аккуратно убранная постель. И снова большое количество книг, разбросанных по полу неаккуратными стопками, лежащих на подоконниках. Рабочий стол стоит между двумя окнами. Простой деревянный стул. На столе ничего лишнего. Всё сложено. Поверхность почти стерильно чистая. Ноутбук закрыт, адаптера рядом с ним нет. Проводов, в принципе, почти нет в квартире. Они все хорошо спрятаны. На одном из подоконников стоит жестяная банка от чая, а на полу валяется измятый сценарий. Аккуратно развешанная одежда по цветам находится на напольной полке. Обувные коробки сложены рядом.       Гермиона усаживается на предложенный Томом стул и достаёт необходимую распечатку, тетрадь и пенал. Том забирается с ногами на подоконник в компании учебника и тетради по химии.       Так проходит большая половина часа: тишина, свист ветра за окном, шорох страниц, шум дождя, скрип карандаша по бумаге, заглушённые раскаты грома, прерывистые вздохи.       Он задел железную банку ногой, та упала на пол. Том тихо чертыхнулся, спрыгнул с окна и бросил её в пустое мусорное ведро. Гермиона оторвалась от тетради, проследила за его движениями внимательным взглядом.       — Чай будешь? — он спросил вполголоса.       — Буду.       — Чёрный с бергамотом?       Она кивнула, а Том спрятал руки в карманах штанов и побрёл на кухню, слегка осунувшись. Раскат грома, молния за окном. Гермиона поёжилась. На окнах Тома не было штор. Она обняла себя руками, встала из-за стола, пошла вслед за ним.       На небольшой кухне Том приоткрыл окно. Пока чайник нагревался на плите, он курил, выдыхая дым в окно. Гермиона, увидев это, застыла в дверном проёме.       — Ты куришь? — опомнившись, она сделала шаг в его сторону, а Том тут же обернулся на неё.       — Ты же не наябедничаешь на меня, сестричка? — он поднял бровь и сделал ещё одну затяжку, глядя ей в глаза.       — Нет, — Гермиона покачала головой. — Конечно, нет. Но это не значит, что я это одобряю.       Том отвернулся, выдохнул дым и всматривался в окна домов напротив.       — Ты думаешь, мне нужно чьё-либо одобрение?       Гермиона промолчала. Её горячие ладони коснулись его холодной руки. Он улыбнулся.       — Сестричка, — насмешливо произнёс он и облизал губы, туша окурок и выбрасывая его в окно, — хочешь, поцелуемся?       Она снова промолчала.       — Ты же хочешь, верно? — Том не унимался, притянул Гермиону к себе ближе, сжав её ладонь, слегка наклонился, не отводя взгляда от лица девочки, нежно поцеловал подушечки пальцев.       — Хочу, но… — Гермиона прищурилась.       — Но?       — Ты меня не любишь.       Том засмеялся, выпустил её ладонь из своей и даже слегка оттолкнул Гермиону от себя.       — Люблю.       — Это неправда.       — Правда или нет — какая разница? — он нахмурился. — Какая, Гермиона? — Том достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Зажал сигарету в губами и поджёг. — Если прямо здесь и сейчас мы желаем одного и того же. Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Думаешь, я такой дурак, повёрнутый на себе, что не замечаю, как ты реагируешь на меня?       Он втянул дым, а потом выдохнул. Глаза стали слезиться, губы задрожали.       — Перестань недооценивать меня, — произнёс он в пустоту улицы.       Сигарета полетела вниз, а Гермиона оказалась прижата им к стене так резко, что она даже не успела ничего толком сказать.       — Две очень большие ошибки заключаются в том, что ты продолжаешь флиртовать со мной и пришла ко мне домой с вещами, несмотря на всё, что было между нами. — Он наклонился к её уху и жарко прошептал: — Ты же знаешь, что означает твой поступок?       Гермиона кивнула.       — Но ты всё ещё отталкиваешь меня и не даёшь мне шанса? Ты себе противоречишь. Перестань. Будь моей, слышишь? Просто будь моей.