Цена жизни

      У него дьявольские глаза. Гермиону они пугают, но и влекут к себе с такой силой, что уже сопротивляться не выходит.       — Будь моей, слышишь? Просто будь моей, — его слова как детонатор, а за ним точно следует взрыв.       Пэнси говорила ей, Гермионе, как её кузина трахалась в библиотеке со своим парнем у Паркинсонов дома. И как она случайно наблюдала за ними, подглядывала из-за шкафа.       По телу Гермионы расползался стыд, а слова Пэнси звучали в голове как чёртово обещание: «Она так стонала, что я сперва подумала, будто он её убивает. Представляешь, он взял её стоя, придавив к стене. Мне показалось, что он совсем не напрягался, даже наоборот — на его лице была маска какого-то нечеловеческого блаженства… Я бы хотела это испытать, но пока не знаю с кем».       — Твоей? — её голос дрожал, а Гермиона знала, что не только голос, но и колени тоже.       Он окутывал её горячим коконом. Таким тяжёлым, сильным и опасным. Удушливым.       Том смотрел прожигающим взглядом, от этого ей стало совсем не по себе. Он приблизил своё лицо почти вплотную к её, положил пальцы на шею, слегка сжимая.       — Моей.       И прикоснулся губами к её губам. От него пахло сигаретами. И вкус его губ был совсем горьким. Но ей не было ни противно, ни плохо. Страстный, горячий, резкий — совсем не нежный. Он кусал её губы, мучил их, ставя на ней своё клеймо. И его язык был быстр и твёрд. И когда Гермиона начала думать, что задохнётся, он заставил её приоткрыть рот и скользнул внутрь.       Он был сухим, но приятным. Шероховатым, наверное. И совсем не таким, как раньше. Жестоким, кажется.       Гермиона была уверена — на её коже останутся отметины от его пальцев. И голова кружилась от недостатка кислорода. Она обмякла в его руках, совсем потерялась в его поцелуе.       Том затаскивал её в свой омут. Детские игры закончились. Гермиона думала, что это правильно — вот так, не таясь, сказать прямо ему, глядя в глаза, что, да, я влюбилась в тебя очень давно, что, правда, надеялась быть с тобой и быть любимой в ответ, что для неё это не пустой звук и поцелуи эти для неё совсем не бессмысленные.       Том придавил её всем телом — Гермиона смутно ощутила, как что-то твёрдое прижимается к её бедру через ткань. «Это его пах, — подумала Гермиона. — Точно, это… как там её?..»       Думать он ей не давал. Хоть и поцелуй Том прервал, но от неё не отстал. Целовал и кусал её шею, дышал на ухо, посылая по телу волны мурашек, опустил руку на грудь и неторопливо погладил. Гермиона стыдливо застонала и зажмурилась.       — Не надо, — хрипло прошептала ему в висок, а Том провёл языком по чувствительному месту чуть ниже ключицы — Гермиона в его руках выгнулась.       — Не надо? — она кожей ощутила его усмешку. — И так, — он забрался руками под её майку и нежно погладил рёбра, — не надо?       Гермиона в ответ всхлипнула.       — А, может быть, и вот так тоже? — Том погладил её спину, медленно спустился к ягодицам, отодвинул ткань трусиков пальцем и погладил её где-то там, между ними.       Гермиона резко открыла глаза и задохнулась от странно-стыдливого наслаждения, прошедшего по её телу оттуда до макушки и пят. Она покраснела и для виду брыкнулась, а Том руки убрал, но тут же сжал её ягодицы в ладонях. Крепко и сильно.       — Синяки, — Гермиона болезненно посмотрела на него. — Останутся… синяки.       — Нет, — он покачал головой и опустился на колени, уткнувшись носом в её живот. — Никаких синяков не будет.       Том поднял её майку, оголил живот и целовал его нежно и мягко, возле выпирающих тазовых косточек проводил языком и тут же жарко дышал. А руками он сжимал её ягодицы, выбивая из груди Гермионы тихие стоны. Он действовал очень умело. Гермиона бы сказала, что для него она точно не первая. И от этого было немножко больно и неприятно в районе сердца.       И Гермиона не заметила, как заплакала. Ей было очень хорошо. И тугой комок между бёдер назойливо стал напоминать о себе. Но Гермиона плакала. Влага текла по её щекам и капала вниз. Том, должно быть, заметил, поэтому остановился, поправил на ней майку, но с колен не встал.       — Почему ты плачешь? — оглушительно громко спросил он, или, может быть, ей так показалось.       Гермиона стирала слёзы руками, размазывая их по лицу, но они не смели заканчиваться.       — Я не буду брать тебя силой, — в его голосе послышалась еле скрытая обида. — Просто скажи, что не так.       Ноги Гермионы подкосились. Она сползла по стене на пол, а через несколько мгновений уткнулась ему в грудь и заревела во весь голос, не сдерживая себя. Он был слишком хорош. Да, слишком. Слишком. Это для неё слишком. Хватит. Хватит, Том. Сам перестань, Том.       Он не был хорошим. Гермиона знала об этом. За этой неискренней улыбкой всегда было что-то, о чём она даже не смела догадываться. В его холодных глазах была пустота. Гермиона отчётливо её ощущала, даже в те моменты, которые являлись для неё счастливыми. Но, возможно, счастья он с ней так и не разделял никогда?       Может быть, у него был какой-нибудь человек, которого он любил по-настоящему? Может быть, это была девушка, с которой всё у него произошло впервые, которая его всему научила? Гермиона сжала его футболку, натянула ткань и закусила губу, задыхаясь от слёз.       Горячее чувство стыда, а ещё очень сильное — жалости к самой себе, уязвлённое эго. Сердце болело и разрывалось. Ну почему? Почему именно так? Не как в тех самых книжках, где любовь первая и настоящая — самая чистая и обязательно — обязательно, понимаешь, Том? — счастливая, искренняя, взаимная?       — Почему… — слова застревали в горле. — Почему, — она громко закричала в его грудь и произнесла быстро, — у меня всё не так?       Этот вопрос кружился в её голове роем. И груди было тяжело. И страшно было его выпустить из рук, ещё страшнее — открыть глаза и поднять голову, посмотреть на него.       Злость разливалась по всему телу. Она его толкнула, а он упал на пол, потащив её за собой. Сделался вдруг какой-то безвольной игрушкой в её руках, тряпичной куклой, в которую тычь, а она совсем не держится. Гермиона такие игрушки не любила никогда.       — Что не так? — он переспросил глухо и нервно.       — Всё, — эхом отозвалась она.       Гермиона открыла глаза. Резко села на него сверху, сжала ногами его пояс и схватила его за грудки. И только после этого заглянула в его глаза.       — Всё. Понимаешь?       — Хочешь меня ударить? — вкрадчиво спросил Том.       Гермиона покачала головой и порывисто его обняла.       — Не хочу.       Том её в ответ не обнял. Казалось, он вообще боялся к ней прикоснуться.       — А чего ты хочешь? — ничего не выражающий холодный голос.       Гермиона сильнее его обняла.       — Спросить тебя.       Она глубоко вдохнула запах. Чайник давно свистел, стоя на огне. И, наверное, его стоило бы выключить, а не валяться здесь на полу и прижимать его к себе так, будто он обязательно исчезнет, если разомкнуть руки.       — Спрашивай.       — У тебя уже были девушки? — она вся напряглась, готовясь к неминуемому «были».       — Не было, — тихий шёпот.       — Не поняла.       Как такое возможно? Гермиона не поверила. Это он её сейчас обманывает, да? Это такая насмешка? Жестоко. Глупо было спрашивать о таком, ведь он точно ей не скажет правду. Скажет лишь то, что она хочет услышать.       — Ты моя первая.       Он не сказал единственная, да и на это было глупо надеяться. Наивная дурочка, почему ты так по-идиотски улыбаешься и только сильнее к нему жмёшься?       — Задушишь, — хрипит он ей в шею.       — У меня проблемы с доверием, Том, — она выдохнула ему в волосы. — Я тебе хочу верить, но не выходит. Не выходит и всё тут. Я не ревнивая. Нет, я, правда, не ревнивая. Не смейся. Это чувство глубоко внутри меня. Я ожидаю подвоха, предательства и лжи. Снова и снова. Ты мне лжёшь, а я устала принимать всё на веру. Ты говоришь, что у тебя никого не было. Хорошо, тогда почему ты умеешь делать вот так? Откуда знаешь это?       — Порно, — равнодушно.       — Отлично, порнография, но как? — она вздохнула. — Глядя на фото?       — На видео.       — Но тебе нет восемнадцати.       Гомерический смех. Он запрокинул голову и чуть ли не до колик в животе смеялся, ловя воздух.       — Ничего смешного.       — Да, но это так мило, Гермиона. Это очень мило, сестрица, — насмешливо-нежно.       — А целоваться вот так — мастерски, где научился? — она уже дрожала от злости.       — Я же в актёрском, — отвёл взгляд. — Не раз целовался с партнёршами. И я умею целовать красиво. Не чувственно и… по-взрослому, а красиво, как на картинке или в твоих любимых фильмах. Красиво и чувственно — это разные вещи. Как тебя — никого и никогда. Ясно?       Гермиона слезла с него и выключила чайник, который наполнил паром всю кухню и свистел громко, действуя на нервы так же сильно, как и слова Тома.       — Не ясно, — сквозь зубы. — Не ясно мне! Что ты во мне такого нашёл?       — Да люблю я тебя, дура! — он ударил по полу кулаком.       — Нет, — подавленно.       — Да.       Долгая пауза. Гермиона вылила из чайника воду в раковину, налила новую, зажгла конфорку, поставила чайник снова на огонь.       — Не верю, — сказала, как вердикт вынесла.       — «Твои проблемы» — хотел бы сказать я, — Том встал с пола и покачиваясь подошёл к окну, достал сигарету, закурил.       — Тогда… — она вглядывалась в голубой огонь. — Когда ты меня полюбил?       — В детстве, — он нахмурился. — Вряд ли помнишь, ты была совсем крохотной. Тогда мои родители были ещё живы. Давно это было. Я тебя сначала терпеть не мог, потому что ты постоянно ревела, хныкала и вредничала, а ещё требовала внимания. Маленький тёплый комочек с оглушительно громким голосом. Ты вечно ползала, копошилась, грызла игрушки, залезала в шкафы и там пряталась, а потом, наверное, уставала выжидать и засыпала внутри. Почти не говорила. И каждый день, потому что наши родители были дружны, мы проводили вместе то у нас дома, то у вас. Сначала ты меня бесила, потом мне стало интересно за тобой наблюдать, а после я был счастлив, когда ты позвала меня по имени. Ну, а через год отец разорился, родители продали дом, купили эту квартиру. Он стал пить. Бить мать, поэтому она не виделась с друзьями. Ей, наверное, было стыдно показываться на людях с побоями. Отец подсел на наркотики и мать тоже подсадил. Они трахались при мне — им было плевать. Отец приводил друзей. Из квартиры вышел ничего-себе-такой притон. Полиция не догадается — район обеспеченный и тихий, а наркоту где-то хранить надо было. Они были не сильно опустившимися, но такими, знаешь, наплевавшими на свою жизнь и на мою заодно. А потом он её убил у меня на глазах. Был пьян и обдолбан. И хотел убить меня. Я ничего не помню, кроме ножа в руке и двух луж крови на полу. И вонь помню, ту самую, когда труп начинает разлагаться. Потому что я не звал полицию или соседей, да и никого, в общем-то. Я просто сидел в той гостиной и смотрел на них, как по их лицам ползали мухи, а их побелевшие глаза смотрели в одну точку, не моргая. Как я помню из рассказов твоих родителей и психотерапевта, к нам пришли люди из детского сада, в который я ходил. Они звонили в дверь, когда услышали сладкий трупный запах. Вызвали спасателей, те полицию и скорую. Поэтому из той жизни я помню тебя, — он замолчал. — Только тебя, — его голос дрогнул. — Теперь понимаешь?       Она мучительно долго молчала. Разлила закипевшую воду по кружкам, достала чайные пакетики, заварила их, наблюдая за тем, как чайные листья окрашивают воду в коричневый.       Гермиона отдала ему кружку и взяла свою, грела об неё руки и вдыхала тонкий запах бергамота.       — Мне об этом никто не говорил, — как во сне сказала она.       На её лице была гримаса боли. Она прикусила щёку, поставила чашку чая на кухонную столешницу и закрыла лицо ладонями.       — Господи, какая же я чёрствая дура, — одними губами, только для себя. — Прости, — громче. — Прости, я не знала. Прости меня.       — Тебе не за что извиняться. Мне есть за что, а тебе — нет.       Гермиона спрятала руки в карманы, сжала их в кулаки — до боли. Это маленькое наказание.       — Прости, я… я думала о тебе не так, как стоило бы. Я знала, что у тебя было тяжёлое детство, родители так говорили, но я не знала, что настолько. Настолько всё было плохо. Я думала, знаешь, ну… ты собой возгордился, стал самовлюблённой сволочью, как только начал играть в театре. И я для тебя — развлечение. И мне было стыдно за свои чувства по отношению к тебе, потому что они давно перешли черту сестринской любви. Я смотрела на тебя и думала: боже, какой же он умный и красивый… почему у меня в классе нет такого же парня, чтобы я смогла его им заменить? Мы ходили в школу и из школы вместе, ели вместе, жили вместе. Ты был постоянно рядом, как я смогла бы тебя выбросить из головы, забыть эти чувства? Нет, это слишком сложно. А ревность… Наверное, ты прав — это ревность вкупе с голосом, который постоянно твердил мне что-то вроде: «Он же твой, но как ты смеешь просто смотреть, как его целует другая?» и «Он тебя не любит, потому что он старше тебя. Том тебя не замечает, относится как к сестре, не более». А когда ты меня поцеловал, я чуть было не умерла от счастья, но ты его разрушил, неся какой-то бред о пропавшем муже и ждущей его жене. И я… я просто… Мне было так больно! Как я могла тебе верить после этого?       — Я так больше не буду, прости.       — Какой смысл был в той записке? В том твоём разговоре о цене жизни? — Гермиона запальчиво бросалась в него вопросами. — Зачем лгать и играть других людей, если есть ты, — она ткнула пальцем в его грудь, — настоящий? Ты, что, думаешь можно полюбить маску, актёрскую игру? Любят людей. Я тебя полюбила. Настоящего тебя. Хватит этого лицедейства с тебя и меня. Без него, пожалуйста. Больше не надо. Я хочу находить все твои трещинки и ранки. И даже вот такие обугленные куски твоей души, потому что для меня ты — не пустой звук, не картинка в интернете, не герой из сериала. Для меня ты — близкий человек из плоти и крови, которому тоже бывает больно и страшно.       Том опёрся о подоконник и ссутулился. Он показал усталость, которая сдавливала его грудную клетку. Убрал улыбку с лица и его уголки губ привычно опустились, между бровями пролегла еле заметная морщинка. Том не расслабился, потому что напряжение сковывало его совершенно не живую мимику — каменную.       В его взгляде таился немой вопрос: «Ты, правда, этого хочешь?».       — Я хочу тебя, — он говорил правду. — Давно и сильно. Хочу твоё тело, — Том шумно втянул в грудь воздух. — Целиком, без остатка. Каждый треклятый день, каждую грёбаную ночь. Если это не одержимость тобой, то я понятия не имею, что это такое. И если ты останешься у меня на сегодняшнюю ночь, я не буду сдерживаться. Не потому что я тебя не люблю или ещё что-то, что тебе потом обязательно скажут подруги, а потому что я умру, просто умру, если не буду касаться тебя, когда ты настолько близко.