Часть 10
5 декабря 2019 г., 22:03
В этих глазах отражалась вся моя жизнь: Сотни цветов, сотни слёз готов сложить к ним. Только тебе — не кому-то ещё. Кажется, я далеко зашёл И не хочу, чтоб меня кто-то спас В изумрудном лесу этих бешеных глаз. Дальше — глубже: тони, задыхайся, молчи. Одержимость и сны — всё смешалось, и я Снова здесь у тебя. Заставляешь гореть. Я готов — дай мне лишь на тебя посмотреть.
Трудно быть Богом. Том пил горячий кофе, который обжигал губы и язык. Настолько горячий, что, вероятно, любому другому показался бы противным. Горький, раздражающий. Этой ночью он не спал, хоть и лежал в своей постели и обнимал спящую Гермиону. Он прокручивал всё, произошедшие с ним мысленно. Как они соблазнили друг друга: медленно и порочно. Как они почти слились в единое целое: Гермиона села на него сверху, не выдержав, а он касался членом её половых губ. И кончил только от ощущения, что она прямо здесь. Тому очень понравилось. Безумно понравилось. И он бы хотел ещё. Ещё и ещё. Снова и снова. Запереться бы с нею здесь и сойти с ума окончательно. Но нужно держать себя в руках, а Том этого не любил. Ненавидел сдерживаться и не брать то, чего он хочет. Ему не надо было её трогать, допускать этого. Не надо было совращать её. Она его беда. Первая чашка кофе закончилась так быстро, что он даже не распробовал его до конца. Налив ещё одну, Том размял шею. Этот мир ему на удивление очень нравился. Если она — это центр его мира, почему бы ему не перестать так о ней думать? Тому было непривычно осознание, что его слабость станет достоянием других людей. Чувства — слабость. А показывать их другим — слишком. Как ему вести себя с ней в школе? Как обычно? Наверное. Единственное, что он никак не понимал, так это почему Гермиона полюбила его. Это не давало ему покоя, потому что он, зная себя, сказал бы, что точно не достоин её. Вряд ли кто-то её достоин — следующее, к чему он пришёл. Том горько рассмеялся и сделал глоток терпкого кофе. Он смотрел, как солнце встаёт из-за горизонта. Рассвет всегда вызывал в нём такое ощущение, разливающегося по телу лёгкого тепла. И этот раз не стал исключением. Вернувшись в спальню, Том сел на постель и, склонившись над лицом Гермионы, поцеловал её кончик носа. Она чихнула и лениво перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку. Том провёл пальцами по её спине, поцеловал её в затылок, шею, плечо. Обхватил её талию. — Я люблю тебя, Гермиона.***
Ты всё молчишь: нам встречаться нельзя. Нельзя. За тебя всё сказали глаза.
Этот завтрак был безумно вкусным. Том его приготовил сам, и, сидя на стуле в его комнате, поставив ноги на сидение, Гермиона уплетала один тост за другим, запивая горячим какао, в которое Том насыпал много маршмэллоу. Поедая сладости с особым усердием, Гермиона рассматривала, как Том, надев передник, складывал себе ланч. Он не обедал в столовой, потому что проводил много времени в школьном совете. — Завтрак совсем не полезный, — он виновато бурчал. — Совсем нет клетчатки и белка, уплетаешь только быстрые углеводы за обе щеки как маленькая. К каше даже не притронулась. — Вот мама приедет, — Гермиона хмыкнула, — и я буду есть кашу. — Не испорти зубы и желудок до тех пор. Гермиона прищурилась и назло смачно намазала ещё один тост ореховым маслом. Откусила и блаженно улыбнулась, глядя на спину Тома. Он складывал в контейнер салат из зелени, маленьких помидорок чили и сыра. — Не понимаю, почему ты не любишь сладкое. — Так скажем, я к нему равнодушен. Гермиона хмыкнула. — Значит, ты ещё не нашёл то, что тебе понравится. — Мне нравишься ты. — Я не кексик, — она сделала глоток какао и вздохнула. — Хорошо быть кексиком, наверное. Но я бы не хотела, мне нравится самой есть, а не быть съеденной. Вот сегодня Пэнси и Джинни удивятся, когда я им расскажу всё. Они мне просто напросто не поверят! Ты представляешь, когда я им сказала, что ты меня поцеловал, они мне не поверили! Сказали, что у меня комплекс старшего брата, хоть мы и не брат и сестра. И я вот думаю, а как мне им рассказать всё, если мы… ну… мы… это… как бы… занимались любовью? И я даже не знаю… Джинни меня прибьёт, а Пэнси прибьёт тебя. Но и не рассказывать им — это как-то неправильно, понимаешь? Вот ты расскажешь своим друзьям? Том взбил яйца и вылил их на раскалённую сковородку. — У меня нет друзей. — Да ну, что ты сразу так… А как же этот русский?.. — Гермиона задумалась, вспоминая его имя. — Антонин, правильно? — Нет, он мне не друг. Мы с ним работаем над одной постановкой. И он старше, да и не поймёт. Незачем этим делиться с кем-то ещё, я так считаю. Всё, что было между нами, принадлежит лишь нам. Ты же не думаешь, что, рассказав родителям, мы их осчастливим этим заявлением? Гермиона надолго замолкла и даже перестала есть, видимо, глубоко задумалась над словами Тома. И вот она, дождавшись, пока Том приготовит, свернёт омлет, а потом сложит его в контейнер, и нальёт в термос много травяного чая, пахнущего ройбосом, встаёт со стула и обнимает его сзади, тычась носом между его лопаток. — Наверное, ты прав. Нельзя о нас пока рассказывать. Но так хочется! Том погладил её руки и улыбнулся. — Потерпи до выпускного, пожалуйста. — Мы же не расстанемся, как во всех этих сериалах про подростков, правда? — Гермиона прикусила губу и переступила с ноги на ногу, крепче его сжимая. — Ну… — задумчиво протянул он. Она пнула его изо всех сил. — Разбойник, негодяй… — зашипела Гермиона, как рассвирепевшая гадюка. — Шучу я, шучу, — сквозь смех произнёс он. — Ни в этой жизни, ни в следующей я тебя не отпущу.***
— Ненавижу, говорит, тебя, — взрывается Драко, тряся за плечи Блейза. — Ты представляешь, она мне так прямо и сказала. Я ненавижу тебя! Его друг нервно улыбнулся. — Это всяко лучше безразличия. Том прошёл мимо парней к своему шкафчику, слушая разговор, как и все окружающие, не от большого желания, а из-за крепких связок Малфоя. Тому было плевать ровно до того самого момента, пока парень, отойдя от друга на шаг, состроил такое выражение лица, будто его сердце разбито на мелкие кусочки, и сказал: — Если бы не эти две дамочки, — громко и зло зашептал он, — что вечно ошиваются рядом с Гермионой… Это они её науськивают!.. А ещё этот Поттер с Уизли… Век бы их не видать! Два идиота, у которых только одно на уме — как бы кулаки почесать. Президент сделал вид, что что-то ищет в ящике, а сам обострил слух. — Но и ты повёл себя, как придурок. Зачем ты отобрал её тетрадь и спрятал в библиотеке? Ой, да ладно… Подуется, забудет… — Она-то?.. Она-то уж точно забудет! Будет вспоминать до смерти! И только представь, Блейз, представь, она так ничего и не поняла! Я ей записку написал? Написал. В лицо ей говорил, что она красивая? Говорил! За руку пытался держать? — Джинни тебя потом так за руку подержала, что пришлось в медпункт пойти. Это я помню, — Блейз расхохотался. — Ну и бессердечный же ты, Забини. Бррр… Голоса парней затихли, а Том закрыл шкафчик и пошёл в кабинет истории. Он, конечно, вёл себя так, как обычно. И проводил Гермиону в школу, идя сзади неё так, чтобы никто ничего такого не подумал. И даже отвечал на её сообщения исключительно во время перемены, хотя Гермиона писала ему куда чаще. Он вёл себя как обычно — подчёркнуто вежливо, холодно и рассудительно. И в школьном совете, разбирая бумаги и готовя предстоящие мероприятия, он почти предельно вежливо общался с Малфоем, который, к слову, был старостой одного из классов. Они готовили спектакль по мотивам Снежной королевы, и Драко играл Кая. Тому он не нравился — Драко отчаянно переигрывал, а девочки смотрели на него влюблёнными глазами. Девочкам он нравился — это подбешивало. Конечно, Том знал, что конкурентов у него быть не может. Ну какие конкуренты у такого, как он, могут быть? Правильно, точно не младше его. Точно не такие смеющиеся круглые болваны, популярные у девчонок. Беспокоится ему было не о чем. Том, поняв, что всё идёт нужным темпом и узнав, какие материалы нужны классам, уже двинулся было в кабинет студсовета, как его остановила хорошенькая рыженькая девчонка. — Здравствуй, Джинни. Том посмотрел на неё сверху вниз, придавив тяжёлым взглядом к полу. Ну, так ему, во всяком случае, хотелось. На деле, Джинни передёрнула плечами и накрутила на палец рыжий локон, наклонив голову набок, она осмотрела его с макушки до пят. — Ну привет, герой-любовник. И как, крутить роман с сестрой, не стыдно? — прошептала она ему на ухо, встав на цыпочки. — Я всё, конечно, понимаю. Юность, гормоны… Но держи своё хозяйство, — Джинни похлопала его по ягодицам, — при себе, окей? — Не понимаю, о чём ты. — Ой, давай только без этого… — Джинни взяла его под руку и потащила по коридору за собой. — Сейчас-сейчас, только найду пустой кабинет и поговорим. В итоге Джинни затащила его в пыльную кладовку и закрыла дверь. Упёршись о косяк, она скрестила руки на груди и снова осмотрела его с головы до пят таким взглядом, будто облила грязью. — Уж не знаю, что у вас там творится. Я знаю, что ты её целовал. А ещё знаю, что она к тебе неровно дышит, а сегодня пришла прям вся такая окрылённая и витающая в облаках по-больше прежнего. И меня это сразу начало беспокоить. Я у неё спросила, что такого хорошего случилось, а Гермиона мне не ответила, только сильно смутилась. Понимаешь, да? Она и Пэнси не ответила, а мы лучшие подруги, чтобы ты знал. И хоть Пэнси ей не поверила, но я думала, что от такой тёмной лошадки, как ты, ожидать можно чего угодно. Так вот, тронешь её, я тебя, конечно, не убью, но порежу на мелкие кусочки, а потом вызову полицию. И, знаешь, судя по тому, что ты под опекой родителей Гермионы — уж прости, я много знаю о вас — ты доставишь своим проступком большие неприятности всей семье. Я довольно вспыльчивая и мнительная, поэтому тебе хватит одного неправильного чоха в её сторону, будь в этом уверен. Спасибо тебе, президент, что выделил мне немного времени, — она похлопала его по плечу. — Удачи с оргкомитетом. Жду рождественский бал. Джинни говорила быстро, и так же быстро ушла, оставив Тома в недоумении и гордом одиночестве. Трудно делать правильные вещи, особенно когда восприятие правильного сломалось.
