Цена жизни

Возьми меня С собой. Город засыпает, На трамваях Пожелтевшая листва... Красиво Только для нас. Эти отражения в окне, Освобожденные от слёз, Печально Смотрят на нас.

      Она была его.       Это звучало правильно и неправильно одновременно, но она была его. Целиком, всецело, только его. Гермиона так считала, и её осторожность Тома слегка раздражала. Ей хотелось взять его за руку, идти с ним по улице и смотреть в одну с ним сторону, ничего не опасаясь.       Ей хотелось быть такой, как все парочки в их возрасте.       Нелепо выглядеть, разговаривать и смеяться, а ещё много и часто целоваться у всех на виду. Ну и пусть это было неприлично. Ну и пусть, разве это имеет такое уж значение?       Но Том просил её, поэтому она была послушной. Ей нужно было выглядеть обычной, такой, как всегда. Она и была такой, как всегда. Честно. Разве что немного больше, чем раньше, думала о нём. И её мысли уходили далеко-далеко. Настолько далеко, что она отрешалась от окружающего её мира на два счёт в любой момент.       И на алгебре клевала носом, вспоминая его слова.       И на биологии мечтала о его поцелуях, а ещё о предстоящем Рождестве и украшению дома. И о балу. Да, о рождественском балу. О платье, и о танце вместе с ним. А ещё поцелуях снова, но прямо как в её любимой Сплетнице*, чтобы он, как Чак Басс, прижал её к стене и целовал так горячо, а потом снял с неё безумно красивое и сексуальное платье, уложил на постель…       О, Гермиона отдалась бы ему в Рождественскую ночь…       — Мисс Грейнджер, — голос учителя биологии прозвучал у неё над головой, — мы долго будем ждать ваш ответ?       — Простите, — Гермиона сконфуженно встала. — Простите, не могли бы вы повторить ваш вопрос?       — Конечно…       Она думала о нём постоянно, что было не просто необычно, а из ряда вон. Раньше она погружалась в учёбу с головой и выныривала из неё только после всех занятий. А тут целое наваждение. Какие уроки были до? Какие будут после? Сколько их вообще было и что на них рассказывали? Её будто оглушили, а потом завели в незнакомое место и оставили там в одиночестве.       Гермиона справлялась с учителями, потому что у неё была очень хорошая репутация отличницы, которая знает всё. И каждый учитель после урока подходил к ней и спрашивал осторожно что-то вроде: «Гермиона, у вас всё в порядке? Вы не заболели?».       На английской литературе Гермиона совсем расслабилась. И, возможно, дело было в том, что это был последний урок, или, что скорее всего, её очень любила преподавательница, которая почти не спрашивала Гермиону на уроках, но она всегда восхищалась талантами девочки — к выразительному чтению, написанию сочинений, анализу произведений. Гермиона открыла книгу (они проходили Чарльза Диккенса) и даже стала читать Рождественскую песнь, которую обожала с раннего детства, но в мыслях Гермионы, в её воображении, живущем отдельной жизнью от неё и не подчиняющейся её воли, всё всплывали картинки из прошедшей ночи.       Гермиона даже опустила веки, глубоко вздохнула. Том лежал на кафеле, и вода, эта вода стекала ручейками с его тела. Хлюпанье, такое пошлое, что, боже, она готова провалиться под землю от стыда, накатывающего на неё. Он обхватил свой член рукой и так жадно, с таким упоением ласкал себя, лёжа у её ног, что только от этого воспоминания по телу Гермионы бесконечным хороводом забегали мурашки, тело охватил жар и Гермиона, не сдержавшись, очень тихо застонала.       Пэнси обеспокоенно на неё посмотрела, потому что сидела за соседней партой. А Гарри, сидевший с Гермионой, наклонился к её уху и прошептал:       — Тебе так плохо?       Нет, ей, чёрт возьми, очень хорошо. Так хорошо, как никогда раньше не было.       — Всё в порядке, — Гермиона прошептала совсем тихо, стараясь не привлекать к себе ещё больше внимания.       — Ты вся красная, — не унимался он, и Гермиона прикусила губу.       Гарри коснулся её лба рукой, а потом и щёк. По-дружески, без особой ласки. Но Гермионе захотелось от него отстраниться.       — И горишь, — обеспокоенно добавил он.       — Я в порядке, Гарри, — настойчиво сказала она, убирая его руку от себя и отодвигаясь чуть дальше.       Гермиона отвернулась от него и уткнулась ничего не видящим взглядом в книгу. Скрудж засыпал на верхнем абзаце, а Гермиона думала, какой же Том, оказывается, нежный. Когда она опустилась перед ним и дотронулась до него — он был таким нежным, что Гермиона не выдержала. Том был как расплавленный на паровой бане молочный шоколад. Такой же сладкий, терпкий, бархатный и горячий.       И он так отзывался на её прикосновения. О, он стонал от её рук, так громко стонал, что внутри неё всё вибрировало.       Том потянул её к себе силой, Гермиона на это не рассчитывала даже в самых смелых мечтах. И пусть в ней всё горело, плавилось и вгоняло её в безумную агонию, Гермиона сама бы ни за что на такое не решилась.       А тут…       Гермиона прикусила израненную губу, сдерживая очередной стон.       Он посадил её сверху себя. И его член упирался между её ног. Он лихорадочно водил головкой по её половым губам, задевая самые чувствительные места. И тогда Гермиону прорвало. Так сильно, что она впилась в его грудь ногтями и расцарапала её. А он через несколько мгновений сам содрогнулся под ней, хрипя её имя.       И его семя излилось ей на низ живота. Липкое, странно пахнущее. Гермиона, немного отойдя от предшествующего оргазма, с любопытством трогала его пальцами, а Том странно кривился, глядя на её манипуляции.       — Что ты делаешь?       — Она такая… — Гермиона старалась подобрать нужное слово: — необычная.       — Гермиона… — Том взял её руки и подставил их под струи воды, — не надо, ради Бога.       — Похожа на сопли, — Гермиона тихонько засмеялась.       — Я тебя сейчас покусаю, — Том зарычал и прикусил её плечо, она пискнула и расхохоталась во весь голос. — Сама напросилась.       Гермиона блаженно улыбалась, вспоминая как они с Томом в итоге боролись в душе, и как он её обливал из смесителя, так как добрался до него первым. И как потом он её тщательно искупал, а Гермиона вымыла его голову. Гермиона полюбила лежать в его объятиях, слышать его размеренное убаюкивающее дыхание и тихие удары его сердца. Том читал ей рассказ Кервуда, под который она и заснула.       Ей снились бескрайние хвойные леса Канады и медведи, ловящие в реке рыбу.       Она готова жить в своих воспоминаниях, но к несчастью реальность вынуждает её из них выползать и думать о будущем.       — Земля вызывает Гермиону, — Пэнси щёлкнула Гермиону по носу. — Не спи.       — Урок уже закончился? — Гермиона оторвалась от книги и подняла на Пэнси и Гарри удивлённый взгляд.       — Минуты две назад. Все уже ушли.       — И Джинни? — Гермиона огляделась.       — Ага, убежала с Малфоем. У них же репетиция. А нам нужно делать декорации, ты же не забыла?       — Да, я помню. Я принесла наброски.       Гермиона открыла портфель и достала из него папку с набросками для декораций. Ребята стали их рассматривать, Гарри кивал своим мыслям, а Пэнси всё повторяла:       — Ух ты… Вау… Ого… Ой, а это… Реддл, что ли?       Гермиона поддалась вперёд, но Пэнси не дала ей выхватить из её рук рисунок.       — Красивый, даже лучше оригинала. И кем он в нашем спектакле станет?       Гарри закатил глаза, Гермиона тихо выругалась.       — Я случайно его сюда положила.       — Ладно-ладно, держи своё сокровище, девочка с комплексом старшего брата, — Пэнси захихикала.       — Девчата, может, мы будем обсуждать, что нам необходимо, кроме картона, а? — терпение Гарри начало сходить на нет.       — Краски. Мне нужны краски и кисточки, — Гермиона вырвала из тетради листок и стала записывать всё необходимое.       — А мне инструменты.       — Ну, а мне… — Пэнси задумалась. — А что нужно мне, Гермиона?       — Ничего, ты всё равно ни пилить, ни рисовать не умеешь. Будешь всё за нами убирать.       — Так неинтересно… — Пэнси даже расстроилась. — Слушай, может, мне к нашим рукодельницам уйти? Буду костюмы штопать, м?       Гермиона покачала головой.       — Нет, ты шьёшь ещё хуже, чем рисуешь.       — Зато я хорошо готовлю и играю в игры похлеще парней. Да, Поттер?       Ребята рассмеялись и Гермиона вдруг поняла, что прямо сейчас она самая счастливая девочка на свете.