Часть 12
12 декабря 2019 г., 21:25
Миллиарды звёзд сошли на нет с тех пор, как мы с тобой на ты. И дело вовсе не в примете — только мертвый не боится смерти. Вдоль дорог расставлены посты. Возьми меня с собой. Беспощадно в небе светит солнце у тебя над головой. И снова мимо кассы, тень забилась в угол и дрожит. Всё на свете из пластмассы и вокруг пластмассовая жизнь.
Детей из приюта повезли на экскурсию в Лондонский музей. Том сидел рядом с водителем автобуса и наблюдал, как пейзаж постепенно меняется. Дети пели детские песни, а он слушал их пение, до сих пор не понимая, зачем ему петь вместе с ними, если это не вызывает у него особого желания. Машины из окон автобуса казались меньше, ниже. Ему нравилось выше остальных. Ему нравились автобусы, из больших окон которых можно наблюдать буквально за всем, что происходит на дороге. Нетерпение, присущие детям, Тому не было свойственно. Он сидел спокойно, рассматривая кнопки, циферблаты, рычажки. Он не знал, как они называются, но ему захотелось сесть за руль, надеть такую же шляпу с козырьком, как у водителя, поехать, куда ему хочется. Приехав на место, став на парковке, детей стали высаживать из автобуса и гид, который должен был провести экскурсию, познакомился со всеми детьми. Гид был пожилым дедушкой, который носил пенсне. Мужчина всем видом говорил, что он был весьма необычным. С ласковым взглядом, всепонимающим и всепрощающим, он напоминал Тому кого-то, но мальчик всё не мог вспомнить, кого же именно. Поднявшись по ступенькам, Том шёл почти нога в ногу с гидом, оставляя в отдалении и преподавательницу, и других детей. Музей покорил его своей красотой. Большое здание из белого мрамора, оно, будто из сна, стояло на возвышении. И высокие мужчины в красивых одеждах открывали его большие двери всем, кто подходил к ним и выходил из них. Фойе было таким огромным, что Том ощущал себя совсем уж маленьким, находясь на его середине. Подняв взгляд, он увидел витражный купол, через который просачивались солнечные лучи. Мальчик схватился рукой за грудь, ощущая непонятное и пугающее его ощущение где-то внутри грудины. Это очень знакомо. Гид говорил о музее, что раньше это здание было дворцом, который построил один из английских монархов для своей жены. И этот подарок обошёлся короне в круглую сумму, но служит на благо семьи и Британии до сих пор. Следуя за гидом, Том вглядывался в полотна и скульптуры, совершенно не слушая гида. И, когда они остановились перед картиной, изображавшей один из библейских сюжетов, Том замер подле неё на долгие минуты, так и не двинувшись с места после завершения рассказа о ней от гида. Он смотрел на то, как прекрасная женщина прижимала к своей груди ребёнка, скрываясь от преследователей в ветвях. Слёзы, впервые за долгие годы, не подступавшие к его глазам, покатились по щекам ручьями. Он молча плакал, не понимая, почему ему так больно, почему его грудь разрывается, а боль — такая острая, будто в неё что-то вошло и застряло, перекрыв все чувства, всё, что у него было. Перед ним на мгновение предстал образ девушки, скрытой одеждами, через которые острые, как иглы, и болезненные, как копья, лучи прорывались наружу. И мальчик упал на колени, схватившись руками за грудь, он склонился к полу лицом. Ребёнка окружили взрослые, вызвали скорую помощь, пытались его успокоить, но это его не спасало. Лишь взгляд самых пронзительных, самых суровых голубых глаз смог заставить его заснуть.***
— Ты видишь сны? Сны о своём прошлом? — неуверенно спросил Антонин, глядя на Тома, сидящего напротив. Они обедали в небольшой забегаловке неподалёку от театральной студии. Долохов был на вид весёлым парнем, такие Тому не нравились, но ему нужно было поговорить с кем-то незнакомым. — Да, и они не о моём прошлом. Том разглядывал сценариста, подмечая его непринуждённую позу, мятую чёрную футболку, покрасневшие глаза и пластыри на пальцах, пропитавшиеся кровью. У Антонина разбит уголок правой губы, а ещё он обожает курить и есть почти одновременно. — Ну раз ты считаешь, что индусы с их инкарнацией правы, значит — это воспоминания о прошлых жизнях, о твоём, стало быть, прошлом. Пусть и далёком, но это так. У Антонина завибрировал мобильный, он его взял в руки, свайпнул по экрану вверх, прочёл сообщение, нахмурившись. — О, Белла, — он произнёс имя женщины почти по-итальянски с таким страдальческим видом на лице, что Том даже подумал, будто у этого русского итальянские корни. — Если не отвечу, она меня убьёт. Прости, Том. Да, Белла? — Антонин глупо заулыбался. — Нет, что ты. Конечно, — задумчиво произнёс он. — Нет-нет, приходи ко мне на репетицию, подождёшь в зале. Что? Ах, тот красавчик… — Антонин виновато покосился на Тома. — Конечно, он там будет. Нет, я его почти не знаю. Да он школьник. Кажется, у него есть девушка. Ну уж с тобой-то… Да-да, никто не сравнится, будь уверена, мечта моя. Чем я могу помочь? Смилуйся над бедным старцем. Белла, красавица моя, ну а что я могу? Извини, мне звонят на другую линию. До встречи. Том сделал глоток чая. — Кажется, я влип. — Не обращай внимание, — Антонин пожал плечами. — Извини, что пришлось это услышать. Жаль признавать, но ты нравишься многим девушкам. Белла одна из них, но это ничего не меняет, — он пожал плечами. — Так ты говорил, что видишь необычные сны… Я бы послушал о некоторых, может быть, это наведёт меня на мысль о новом сценарии. Какие самые необычные? Том убрал упавшую на лоб чёлку и опёрся о спинку стула. — Это достаточно странно, — он попытался увильнуть от вопроса, хотя ему хотелось поделиться с кем-то этим. С кем-то нормальным. С кем-то, кто попытается понять его. Почему-то в голове сразу возник образ Гермионы, но его отогнал. — Ты подумаешь, что я сумасшедший. — Уверен, что нет. Всем снятся необычные сны. — Но не сны, в которых проживаешь другую жизнь. — Почему нет? — Антонин поднял бровь и сделал затяжку. — Я слышал о подобном. — Не так реально, — Том отвёл взгляд в сторону. — Так, парень, ты только разжигаешь моё любопытство, но не рассказываешь мне ничего. Не пойдёт. Давай, Том, по-порядку. Когда это началось? — Я вижу их с тех пор, как себя помню. И я помню свой первый сон так, будто недавно проснулся. В нём я был плохим человеком. Скорее даже не человеком.***
Том сжимал ключи, держа руки в карманах брюк. Солнце заходило за горизонт. Идя с репетиции, он размышлял о роли. Погружённый в свои мысли, парень сразу не заметил, как за ним следом кто-то шёл. Подойдя к подъезду, глаза вдруг закрыли ладони. — Угадай, кто я? Голос сладкой патокой захлестнул его, знакомый запах растёкся в воздухе. Он ровно вдохнул и совсем неровно, на выдохе произнёс: — Как же я скучал по тебе, Гермиона. Он накрыл её ладони своими и убрал их от лица. Том мягко и счастливо улыбался ей. Поцеловав кончики её пальцев, Том достал ключи из кармана и, взяв Гермиону за руку, зашёл в подъезд. — Почему ты ещё не дома? Гермиона пожала плечами. Из её сумки торчал скрученный ватман, а мочка уха была испачкана краской. Видимо, она её не заметила. — Мы с ребятами засиделись. Шла домой, увидела тебя. Сначала хотела догнать тебя и идти с тобой за руку, ну или хотя бы рядом, но потом вспомнила, что ты говорил утром… — Гермиона насупилась, выдавая своё отношение к его «настороженности». — И я… не знаю, — она пожала плечами. — Просто пошла за тобой, а ты меня даже не заметил. — Надо было окликнуть. А почему вы так долго занимались? Что-то произошло? Пока они разговаривали, поднимались наверх по лестнице. Том шёл позади Гермионы и рассматривал её кудряшки. — Нет, я же рисую декорации для спектакля. Ну, знаешь… Пока сходили за красками, пока купили гипсокартон, отнесли… — Ты носила листы картона? — его голос звучал и удивлённо, и немного рассерженно. — Нет-нет, что ты. Гарри и Рон со всем вместе справились. А Блейз забрал у меня краски, он же у нас ответственен за покупки. Мы лишь покупали краски, ходили вместе. А потом я загрунтовала прямоугольные цельные листы, чтобы завтра можно было уже начать. Я, кстати, принесла предварительную смету. Мы подумали, что комитет и так занят, поэтому сами всё начали без вас. И, да, я… — Гермиона замолчала, потому что Том вдруг остановился на ступеньке и погладил её по голове, слегка приобняв другой рукой, удерживая её на месте. — Ой, ну что ты делаешь? — Хвалю тебя. — Было бы за что, — Гермиона покраснела, но освободилась от его рук и продолжила подниматься. — Что будем есть на ужин? — Честно? Не знаю. Посмотрим. — Закажем пиццу? — она хитро сощурилась, оборачиваясь на него. Том покачал головой. — Ну вот, а я надеялась. Она зашагала дальше, но уже быстрее, и через полминуты оказалась на пятом этаже, немного задыхаясь. Отперев родительскую квартиру, Гермиона оставила дверь распахнутой, разулась, бросила ботиночки в угол и, перепрыгивая с ноги на ногу, развязала шарф, потом расстегнула пальто и стянула его с плеч. Она повесила пальто на вешалку, а сверху него бросила шарф, который спустя пару секунд оказался на полу, но Гермиона уже была на кухне. Том поднял шарф и аккуратно сложил его, положив на полку. Он разделся, разулся и прошёл на кухню. Гермиона поставила электрический чайник и достала из шкафа коробку с чаем. Она насыпала пару ложек заварки в заварочный чайник, взяла леденец из корзинки, который Том выхватил прежде, чем она его раскрыла. — Мой мозг требует глюкозы. — А чего ещё он требует? — он зажал Гермиону у холодильника и склонился над её лицом. — О, ну, эм… — красноречием она не блистала, зато её взгляд на его губы говорил гораздо больше, чем стоило. Том поцеловал её совершенно невинно, коснулся сомкнутыми губами лба и погладил её плечи, ощущая под пальцами её напряжение. Том отстранился, а чайник стал громко закипать. — Расслабься, сегодня без взрослых игр, — он натянуто улыбнулся. Этой фразы было достаточно, чтобы Гермиона всё поняла. Кнопка чайника щёлкнула, и он перестал кипеть. Пар поднимался от него в воздух, а Гермиона виновато подняла на Тома взгляд. — Джинни, да? — она вздохнула, подошла к чайнику, налила кипяток и накрыла крышкой фарфоровый чайничек. — Прости. Я даже не знаю, что и сказать. Она тебя не ударила? Том рассмеялся. — А смогла бы? Тебе не за что извиниться. Она в чём-то права. Я, действительно, хоть и не родной, но твой старший брат. Но я с ней не согласен. — И что? — Гермиона зло поставила кружки на столешницу. — Это что-то меняет? — Нет, но, послушай, давай не строить иллюзий на наш счёт — нас никто не примет. И поэтому тоже. — Ты пессимист, — она нахмурилась, но так и стояла к нему спиной, будто отрезая все его доводы, оставаясь глухой. — Думаю, что мама и папа были бы рады. Они же так нас любят. Они любят тебя. Разве они не желают нам счастья? А Джинни… С ней я поговорю. Вот видишь, ты запретил мне рассказывать, а я должна была, потому что неизвестно что она там надумала. Последние лучи солнца окрашивали кухню в золотисто-розовые оттенки. Она была в этих лучах неописуемо красива и боль сжала в тиски его сердце, пронзая иглами насквозь. Чувства причиняют боль, а он бесчувственный. Том бесчувственный, поэтому он сильный. Он поиграет с ней, а потом бросит. Так будет правильно. Поиграть и бросить. Обрубить и забыть. — Я реалист, — он оглядывал её липким взглядом. — И я знаю, что меня не примут, потому что я плохой человек. — Ты совершал преступления? Ты делал нечто, что невозможно простить? Разве ты плохой? И что значит плохой? — и снова Гермиона не выдержала. — Не понимаю тебя! Том и не надеялся на понимание — это роскошь. — Я не уверен, но мне всё больше кажется, что этот мир, — он окинул комнату взглядом, — ненастоящий. «А вместе с этим миром и ты», — продолжил мысленно. — Да ну? Снова уходишь от разговора, Том. А ты знаешь, я этого не люблю. Послушай, чай остывает. Давай выпьем по кружечке, согреемся, приготовим ужин и сделаем уроки. Проведём время вместе, как нормальные подростки. Зачем так загоняться? Понимаю, тебе пришлось пережить страшное. Я понимаю, но это было давно. И ты с этим ничего не можешь поделать. Так просто живи дальше, по-настоящему радуясь счастливым моментам, — она обернулась и встретилась с ним взглядом. — Я верю в тебя. Ты сможешь, ведь не зря ты самый талантливый и лучший ученик нашей школы. Самый лучший для меня. Он не знал, что ей ответить. А может и знал, но не мог это произнести. Лишь взял из её рук кружку с чаем и втянул запах чабреца. Том опустил плечи, немного сгорбился, будто под гнётом своих мыслей, бегущих в его голове бесконечной красной строкой. Он поймал себя на том, что слушает, как сильно и оглушительно бьётся его сердце. Богом быть трудно. Богом своего мира быть очень тяжело. Он им быть не хотел. Почему-то его влекла сторона отступничества гораздо сильнее. И всё же, всё же… её слова в очередной раз сломили в нём что-то такое и проломились так глубоко, что ему стало тяжело думать о предательстве, причинении боли, освобождении от чувств. Так тяжело, что стало понятно — он её бросить не сможет. А если не сможет, значит ему придётся бороться ради неё и за неё, если не со всем миром, то с самим собой. И пока что он бой проигрывал. — Ты молчишь. Всё ясно, — Гермиона опустила плечи, допивая свой чай. — Я люблю тебя, но не знаю, чем могу тебе помочь. Видимо, я слишком слаба для этого. Она сделала шаг из кухни, но Том остановил её, порываясь вперёд и обнимая со спины. — Нет, ты сильнее всех на свете. И я люблю тебя. Я люблю тебя. Люблю тебя. Я, правда, люблю тебя. Очень сильно люблю только тебя.
