Часть 13
15 декабря 2019 г., 22:24
Всё, что случилось — останется нам. Мчится корабль навстречу волнам, Дерево смотрит вслед кораблю, Шепчет печальную песню свою. Если по правде — давай без обид: Тот, кто убил — тот и убит; Кто в дождь отдал плащ — тот под плащом; Тот, кто простил — тот и прощён. Пусть разлетаются листья и пусть, Дерево шепчет на радость и грусть, Мчится корабль навстречу волнам, Всё, что случится — останется нам. Ляжем на вёсла, Кто не мечтал в этой жизни хоть раз всё отправить к чертям, В одиночку пройти океан, Посвящая сверкающим звёздам Строчку за строчкой, целый роман. Находя только в этом усладу, Ничего не боясь, кораблём управляя шутя, Ничего не теряя уже, Предпочтя дворцовому аду — рай в шалаше.
Она читала, пока ждала, когда сварится рис. Рис кипел целых двадцать пять минут без продуху, а вода медленно убывала. Жижа хлюпала и ухала. Гермиона подняла незаинтересованный взгляд на кастрюлю, хмыкнула, долила воды из чайника и даже не размешала. В строчках учебника по истории занудными консервированными выражениями была рассказана война Алой и Белой розы. Гермиона цокнула, запоминая список важных дат, выведенных в её конспекте отдельным списком и даже не поскупилась отметить, что итоги были подведены шапочно. Она прошлась туда-сюда по кухне, держа в одной руке учебник истории, в другой — свой конспект, и тяжело вздохнула. Совершенно неинтересно, точнее — бездарно и скучно рассказано. От учебника по истории ей хотелось спать, то ли дело энциклопедии и справочники, купленные этим летом в вестминстерском букинестическом магазине и университетский учебник. Вот уж где было написано по-настоящему красочно, кроваво и подробно, где итоги войны занимали целую главу, разбитую на параграфы. А здесь скупой нудёж, нудёж и ещё раз нудёж. Рис уже давно разварился, а Гермиона закипала от гнева, адресованного непосредственно к авторам учебника. Она закрыла учебник, а следом и тетрадь. Отложила их в сторону, взяла прихватку, выключила плиту и слила воду из кастрюли вместе с рисом прямо в дуршлаг. Включив холодную воду, она промыла рис и удивилась, почему он снова разваливается, будто совсем не крупа, а непонятно что. Впрочем, кулинария её совсем не интересовала. И она умела совершенно мало, по крайней мере она умела варить и жарить яйца, и заваривать каши быстрого приготовления, ну и вот такой рис тоже могла сварить. Может быть, покрошить несложный салат и залить молоком хлопья. Но ей этого хватало. И Гермиона считала, что ей эти навыки не нужны ни сейчас, ни потом. Она будет зарабатывать достаточно, чтобы позволить себе уже приготовленную кем-то другим еду. Она посмотрела на номер доставки, прикреплённый к холодильнику, с некоторым сожалением. К счастью, основное блюдо готовила не она, иначе пришлось бы устраивать генеральную уборку кухни. Разложив рис по чашкам, Гермиона поставила их на обеденный стол, в центре которого красовалась чашка с салатом. Гермиона села на своё место и подпёрла рукой подбородок. Очень интересно, сколько же придётся ждать Тома, который ушёл к себе, приказав Гермионе его ждать здесь. Она шмыгнула носом и покосилась на учебник по истории. Пнула ногой ножку стула напротив, цокнула, вздохнула, прикрыла веки. Открыла глаза, несколько раз моргнула, скорчила рожицу, стала кривляться и водить пальцами по столешнице, вырисовывая круги. Встала. Забрала учебник и тетрадь. Решила пойти в свою комнату. Остановилась у зеркала, оглядела себя со всех сторон, развязала волосы, расчесала, завязала не тугой пучок, из которого несколько прядей тут же выбилось. Зашла в свою комнату, положила школьный учебник на стол, взяла университетский. Нашла по оглавлению нужную тему, открыла, стала читать. Из миски на своём рабочем столе взяла пару конфет, съела. Выбросила бумажки в урну под столом. Открыла верхний ящик стола, взяла плеер, включила первую попавшуюся песню из плейлиста и перевернула страницу, продолжая читать. Так прошло какое-то время. За ним она не следила, читая, она не замечала, как песни сменяли друг друга. С таким же успехом она могла бы учиться в тишине, но привычка слушать музыку, когда что-то делаешь, стала перманентной. Прочитав тему, Гермиона добавила несколько тезисов в конспект и вздрогнула, потому что на её плечи опустились горячие ладони. Том обнимал Гермиону, и кожа девочки покрылась мурашками, так как в её наушниках сейчас пел Марко Сааресто, вокалист группы Poets of the Fall: «I'm here tonight, the passion of your life. To up the stakes, you will be like me in time. So let me come inside your heart, your mind. Hell, I dare you to see yourself in a different light, where my hungry desire finds oblivion in your embrace, all mistakes forgiven in your embrace… (Перевод: «Этим вечером я здесь, страсть всей твоей жизни. Поднимем ставку — со временем ты станешь такой, как я. Позволь мне войти в твоё сердце, в твой разум. Чёрт, держу пари, что ты не видела себя в ином свете, где моё изголодавшееся желание находит себе забвение в твоих объятьях, где все ошибки забываются в твоих объятьях…»)». Он достал наушники из ушей, повернул голову Гермионы за подбородок и мягко поцеловал её в губы. Наушники упали на пол. Сердце Гермионы пропустило несколько ударов. Том отстранился с довольным видом, скорее всего, чувствуя себя гораздо лучше после небольшого приступа нежности. — Ты справилась с поставленной задачей и сварила рис, — горячо шептал ей на ухо, — и прилежно учишься. Мне даже не за что тебя наказать, а так хочется, — Том поцеловал мочку её уха и поднялся. — Пойдём ужинать. — Рис остыл, — она не спешила вставать со стула. — Этого не достаточно? — А ты так хочешь, чтобы я тебя наказал? — Том удивился. — Рис — это не страшно, а вот сгоревший рис добавил бы тебе несколько очков. — Томми, — Гермиона протянула его имя и посмотрела на него снизу вверх так, словно, только и ждала, когда же он взорвётся чем-то вроде: «Не называй меня так!». Гермиона знала, что он очень не любил уменьшительно-ласкательное обращение к себе. Но на Тома это никак не подействовало. — Интересно, почему мне не хочется заклеить твой ротик, Мионочка? — он одарил её мстительной усмешкой. — Потому что на самом деле тебе это нравится, Томочка? — Фу, — он спрятал руки в карманах, — как же это приторно звучит. — Томусик? — Гермиона поднялась и подошла к нему. — Герми? — Том посмотрел ей в глаза и положил её руку себе на грудь. — Бог мой, только не это, — она картинно закатила глаза. — Мионусик, — Том продолжил. Он навис над её лицом и почти касался губами её щеки. — Хватит, Томусик, — Гермиону толкнула его в грудь, но он даже не шелохнулся. — А это уже плагиат, мисс Грейнджер, — произнёс серьёзно и поцеловал её висок. — И в каком же месте, мистер Реддл? — она оскорблённо вздохнула. — Вам показать? — Том провёл пальцами по её плечам, спустился ниже по спине и удобно положил ладони на ягодицы. Гермиона кивнула. — Во всех местах, а особенно, — он сжал её ягодицы, — в суффиксах. Том от неё отстранился и отпустил. Он взял её за руку и повёл на кухню. — Вкусно пахнет. — Я приготовил карри. А ещё ты меня только что выбесила, поэтому, — он убрал одни приборы и положил их в мойку, — твоё наказание будет особенным. — Только не говори, что есть без вилки. — Нет, я буду кормить тебя, а ты — меня.***
Ему она не нравилась, но лицо у маленькой Гермионы было перепуганным. Том держался рукой за дверь. Девочка стояла напротив него и совсем не двигалась. У неё были широко распахнутые глаза, в которых стояли слёзы. Неделя. Он живёт в этом доме первую неделю, но его сердце снова болит. — Томми, — жалобно зовёт она. — Томми… я… что… Её голос обрывается или, если быть точным, он пробивается через шум в его голове. — Лекарства, — он еле произносит. — На столе. С той самой поездки он каждый день пил лекарства, а приступы случались не так уж и редко. Том пролечился в госпитале около месяца, и через неделю после выписки его забрали в приёмную семью. Она поднесла ему несколько коробок, и мальчик взял первую попавшуюся. Выдавил таблетку, положил под язык. Наверное, зрелище то ещё. — Том, где же ты? — Я здесь, прямо перед тобой, — он держится за грудь и опускается на пол, почти падает на колени, кряхтя от боли. Она исполосывает, разрезает, разрушает его изнутри. Эта боль, будто причинённая ножом, вонзённым в сердце. От такого умирают. Если бы это был нож, Том уверен, что он бы закашлялся кровью или же умер то же мгновение, как он пронзил бы его грудь. С такой болью не живут. — Томми, — она лезет к нему, пытается поднять, но он слишком тяжёлый, а она слишком маленькая. — Ты только не умилай, Томми. — Глупая, я же… Боль стала утихать. Всё хорошо. Просто нужно ровно дышать. Дышать. Ещё, и ещё, и ещё. Дышать и не думать, что она снова повторится. Не боятся её. Это слабость. Страх — это слабость. Нельзя повторять ошибки. Ведь он не маленький ребёнок. — Гермиона, не называй меня так. Это совершенно неуважительно и отвратительно, я и так здесь Том. Просто Том. — Сестлёнка не понимает. — Сестрёнке нужен логопед. — Я для блатика сестлёнка. У-а. — Ура, — говорит он без энтузиазма. — Ура. Повторяй за мной, — он показывает пальцем на свой рот. — Ура, братик, брат. — Блатик, — Гермиона счастливо улыбается. — Блат. — Гермиона. — Мионочка. — Дурёха. — Сам дулак.***
Гермиона протягивает к нему ложку, в которой лежит немного риса и карри. Том смотрит на ложку весьма заинтересованно. — Скажи «а». Он отвечает на её предложение взглядом, который переполнен сомнением. — А-а, — он тянет гласную, и ложка оказывается в его рту незамедлительно. — Это выглядит глупо. — Вообще-то мило, что ты не умеешь кормить других людей, но, — Том берёт в руки стакан и делает глоток, — это опасно, я чуть не поперхнулся. Кормить нужно по-другому. Всё-таки мы не куклы, а люди. Он хлопает себя по коленям. — Пересесть? — Да, садись сюда. — Прямо сюда? — Гермиона отворачивается от него. — Не хочу. Это как-то… — она тяжело вздыхает. — Даже не знаю, выглядит соблазнительно, но… Я же тяжёлая. Смешок. — Интересно, в каком месте ты тяжёлая? Садись ко мне на колени, Гермиона. Возражения не принимаются. Это часть твоего наказания. — Прямо садомазохизм какой-то, — Гермиона поднимается со стула и пересаживается на колени к Тому. — Ну, что дальше? — Садомазохизм — это немного другое. У нас скорее доминирование и подчинение. Я доминирую, ты подчиняешься. Но если ты хочешь, чтобы я стал садистом, то, — он делает задумчивый вид, — я совсем не против. Возьми тарелку, — Гермиона выполняет приказ. — Возьми побольше риса и поменьше карри. Поднеси ко рту, — он съедает сам, не дожидаясь, когда Гермиона попросит его сказать какой-нибудь гласный звук. — Теперь вытри у меня вот тут, слева. Гермиона видит, что в левом уголке его губы осталось немного карри, а на щеке одна рисинка. Сначала она думает, что нужно взять салфетку и убрать, но потом вспоминает, как видела нечто похожее в фильме, поэтому наклоняется к Тому и целует его сначала в щёку, убирая рис, а потом слизывает кончиком языка карри с его губ. — Ух ты… Гермиона расправляет плечи и смотрит на него сверху вниз с видом победительницы. — Ну и кто из нас сейчас пассивно сидит и ждёт, когда его накормят? — она набирает ещё одну ложку и протягивает ему. — Ешь. — Да, госпожа.***
Когда он стал понимать, что этот мир — пустышка? С первого сна? Конечно, нет. Мир стал пустышкой гораздо позже, когда ему снились десятки снов снова, и снова, и снова. Эти десятки становились сотнями, они вырастали в тысячи, а Том с каждым сном менялся. Менялся так, будто и не был ребёнком никогда вовсе. Шалость не удалась. Взрослого человека в себе убить очень сложно, а чтобы убить его так, будто в нём его никогда не было — невозможно. Разложить себя по полочкам, пройтись по себе ногами, заставить себя захлебнуться в собственной грязи. Наверное, сон — не его решение. Но мир в этом сне определённо выбрал и создал он сам. Том проверял это ни единожды. Они ему подчинялись, ими было легко управлять. Наверное, всеми, если не брать в расчёт тех, к кому он имел прочную эмоциональную привязанность. Гермиона была одной из них, а вот остальные были каким-то образом с ним связаны. Долохов, к примеру. Этот сценарист был тем ещё повесой и раздолбаем, и Том удивлялся, каким образом ему удавалось совмещать его такой непростой характер с таким видом творчества. Подружиться Тому с ним не составило труда, хотя Антонин был из тех самых людей, которые мало кого к себе близко подпускали, если ты, конечно, не девушка. Рудольфус Лестрейндж, их режиссёр, тоже был из таких же, как Долохов. Мрачный, не очень общительный и его актёры на дух не переносили, настолько он их бесил. А ещё он был алчный, настолько алчный, что Тому казалось, что предела его желаниям никогда не будет. И он тоже с ним подружился. В дружеских отношениях оказался совершенно другим человеком. Мягким, иногда даже слишком уж ранимым. Том помнил, как они смотрели вместе Интерстеллар и, когда Купер едет на своей машине по через кукурузное поле, уезжая от дочери, из них троих рыдал только Руди. И не плакал, а рыдал. Навзрыд. Сопливя поочерёдно то футболку Тони, то рубашку Тома. Реддл, конечно, не обладал такой огромной эмпатией, но даже он понимал, что слёзы Руди — это уже как-то слишком. Он почему-то с самого начала знал об их характерах всё. Он знал абсолютно всё. И понимал, что это ненормально — знать так много и так быстро, буквально с первого взгляда. Способность предугадывать других людей — это слишком странная вещь для данного мира. И если бы не сны, Том бы думал, что, вероятно, это его талант. Если бы не сны, в которых он пытает, убивает и поедает души. Если бы не сны, в которых эти люди, окружающие его, страдают. Если бы не сны, что показывают ему больше, чем он хочет знать. Приятно быть рядом с Гермионой. Приятно жить человеческой жизнью, в которой ты простой подросток с детской травмой. Приятно быть в чём-то талантливым и иметь увлечения. Даже болеть, чего уж там, приятно. Эта вся жизнь так похожа на поток сознания, что ему даже умереть не страшно, потому что он знает, что смерть — это ещё не конец.
