Цена жизни

Он эту музыку не слышит. Он не уверен даже в том, что он дышит. Тишина ему поправит кудри на виске. Бемолем гуляет по квартире Скрипач, перечивший сатире, Оглох, когда ещё родился, а, может, умирал. Глухой музыкант, слепой художник. Люди вопрошают: «Как так можно?». Но я-то знаю — они видят и слышат больше вас. По коже стекает чёрной краской, — Искусство не может быть прекрасно! — Скрипки порванные струны хлещут по рукам.

      Любовь — это необязательно история о двоих. Том в это верит точно так же, как верит и в то, что его карьера актёра не закончится на одной роли в студенческом спектакле. Сидя перед врачом, он всматривается в его морщинистое лицо. Оно ему напоминает другое, точно такое же, прямо как из его снов. И эти пронзительно-голубые глаза не дают ему покоя.       — Вы принимаете лекарства? — спрашивает доктор, готовясь услышать от него всё — от лжи, которую невозможно прочесть, до правды, которую психотерапевт всё равно поставит под сомнение.       — Я принимаю лекарства.       На самом деле его слова — ложь. Он не принимает лекарства уже больше четырёх месяцев, каждый раз сливая их в унитаз. Ему верят, поэтому никто за ним не следит. Почему он не пьёт лекарства? Они же должны ему помочь. Потому что они ему не помогают. Они делают только хуже. Принимая их, его запас сил будто сокращается в несколько раз, и его, вряд ли, хватило бы на отличную учёбу, должность президента школьного совета, актёрскую игру и работу по дому. Его бы не хватило на всё это, потому что побочные — очень тяжёлые. Побочные отнимают его жизнь. Жизнь, которую он хочет прожить самостоятельно.       Доктор делает запись в его карте.       — Вы не против лечь в стационар на зимних каникулах? — его вопрос в нём всё переворачивает.       Конечно, он против, но ответить ему подобным образом он не может. Психотерапевт щёлкает ручкой. Он смотрит на него не так, как смотрят на врага. Том это отчётливо понимает. Доктор искренне желает ему помочь, но только его помощь ему не нужна.       — Скажите, профессор Дамблдор, — он произносит его фамилию холодно и без напускного радушия, — вы сказали ещё в детстве, что моё заболевание на всю жизнь. Почему вы называете моё состояние заболеванием? Потому что я отличаюсь от «здорового» большинства? Так ли оно здорово? Может ли моё заболевание быть следствием ненормальности этого общества в самом его основании? Почему человек, который лишён большинства эмоций и сочувствия, в вашем понимании выглядит как опасность для других? Если он не подвержен гневу, алчности, зависти, тревожности, унынию и многим другим чувствам, разве он не здоровее остальных? Разве он не безопаснее для общества, чем люди, идущие на преступление и жестокость в угоду своим желаниям и чувствам? Мне это всегда было непонятно: почему я для вас — опасность, которую необходимо обезвредить и устранить?       Он совершенно не читаем. Кроме сочувствия, которое будто сочиться из его нутра, Том не видит ничего в этом докторе. Он поправляет очки, тяжело вздыхает. Так, будто ему очень неуютно — сидеть напротив Тома и отвечать на такой неудобный вопрос.       — Видите ли, Том… — он понижает голос, говорит вкрадчиво, хотя знает, что на Тома такие уловки не действуют. — Общество с трудом принимает людей, которые хотя бы на каплю не похожи на остальных. Люди, больные антисоциальным расстройством личности, принимаются обществом в штыки, потому что статически больные этим заболеванием слишком часто совершают тяжкие преступления, становятся серийными убийцами и так далее. Образы известных кинематографических и литературных психопатов были списаны именно с больных этим заболеванием. И пусть от домашнего насилия умирает куда больше, люди не перестанут бояться тех самых «психов», подобных доктору Лектору. Уверен, что вы и сами знаете об этом.       Конечно, Том знает. Он знает всё о своём заболевании. О том, что его мышление отличается от остальных. О том, что он ненормальный, несовершенный, не такой. Том всё знает. Знает, что это неизлечимо. Знает, что люди таких боятся. Знает, что они считают, будто переступить через грань общепринятой нормальности ему ничего не стоит.       Но это не так. Это ложь, подмена понятий. Если человек, лишён иррациональности, он будет способен совершать справедливые поступки. Поступки, на которые у других духу не хватило бы.       — Потеря эмоций и чувств схожа с потерей зрения, слуха или осязания. Способности ходить. Различать цвета. Говорить. Человек, потерявший эти способности, считается неполноценным, потому что он не может воспринимать окружающий его мир целостно. Том, вы плакали, когда умер ваш с Гермионой кот Живоглот? Вы плакали когда-нибудь не от физической боли, а от скорби, душевных терзаний, разочарований, потери надежды, одиночества, обиды, злости? Вы грустили, глядя в окно и ожидая, когда кто-нибудь к вам придёт? Вы были счастливы? Радость переполняла вас до краёв и выплёскивалась, не давая вам возможности усидеть на месте? Вы желали ударить кого-нибудь, кто сказал бы о вас или ваших родных что-нибудь плохое, и били бы, не раздумывая, не анализируя свой и чужой поступок?       Врач знал, каким будет ответ Тома:       — Нет, — и удивился, услышав его вторую половину: — но я люблю Гермиону и хочу её защитить.       — Что такое любовь, Том?       Он сжал пальцы, нахмурился, ища ответ.       — Я бы отдал за неё свою жизнь.       Доктор покачал головой и сделал запись в его карте.       — Это ещё не любовь. Это желание защитить кого-то, кто вам дорог. Любовь — чувство многогранное, которое невозможно описать одним предложением, да и анализу оно не поддаётся. Любовь нельзя рационализировать, впихнуть в рамки. Она и ошибка, и спасение. Подумайте над этим. Но я рад, что у вас есть настолько дорогой вам человек, что вы готовы его оберегать и жертвовать собой ради неё. Пожалуйста, выберите подходящий момент и расскажите своей сестре о своём заболевании.

***

      Прошло три недели. Родители приехали, декорации для школьного спектакля сделаны, контрольные написаны, а рождественские мероприятия сейчас в самом разгаре.       Отношения Гермионы и Тома развивались, становясь всё более близкими, правда, повтора той самой ночи не было. Он её целовал, обнимал и они пару раз даже спали в одной постели, но друг друга больше не трогали. Было ли это смущением или всё же осознанием того, что они двигались не в том направлении — неясно.       Гермиона надеялась на его первый шаг, Том же оставался стоять на месте. Иногда поцелуи были очень жаркими, а прикосновения обжигающими, но он быстро отстранялся и уходил в себя. Гермиона считала, что дело всё-таки в ней. Или, что более вероятно, в страхе Тома, что их застанут в таком виде родители.       Правда, Гермиона этого тоже опасалась. Одно дело — сесть перед папой и мамой и рассказать им всё, как есть, без утайки, совершенно другое — если мама или папа застанут их в самой откровенной позе из всех, на которые была способна их фантазия. Её правоту доказала и реакция Джинни. Гермиона пришла к подруге в гости и, сев в её комнате и обняв девушку, всё рассказала, не стесняясь в выражении своих чувств. Это разрешило все проблемы, которые могли бы возникнуть, возьмись Джинни за восстановление справедливости и защиту своей подруги от очередного мерзопакостного парня.       Правда, Том её уверенности в благоприятном разрешении их с родителями вопроса не разделял. И Гермиона не понимала, почему же он так упёрся и наотрез отказывался до её совершеннолетия вообще поднимать эту тему в разговоре с родителями. Ей было трудно это принять.       Сегодня она выбирала платье для бала, гуляя с Пэнси и Джинни по магазинам. Они разговаривали о разных пустяках и веселились, потом зашли в книжный магазин и Гермиона выбрала подарок для Тома. Точнее, она давно знала, что подарит ему на Рождество, а подарок на его день рождения Гермиона ещё не закончила.       Гермионе нравилось, что Том родился 31 декабря. Последний день в году был не только весёлым, но и, что важнее, более радостным. Гермиона всегда ожидала его с большим трепетом и очень хотела, чтобы этот день прошёл идеально с первой минуты до последней.       Делая покупки, Гермиона размышляла над возможностью поздно ночью выскользнуть из родительской квартиры и придти к Тому. Мысли об этом добавляли небольшой огонёк азарта в её глазах, который подхватывали и её подруги. Правда, они, скорее всего, считали, что Гермиона заражена предпраздничной кутерьмой и грядущим балом, который станет для Тома последним, а для Гермионы первым в качестве ученицы старшей школы.       Понимая, что Том в следующем году уже не будет с ней учиться, Гермиона долго планировала, как именно она будет выглядеть и, что ещё важнее, что ей нужно сделать, чтобы быть с ним как можно больше времени вместе.       Танцевать Гермиона планировала в маленьких туфельках на небольшом каблуке, в то время как Джинни купила яркие и модные кроссовки, совершенно не заботясь о том, что почти вся сумма, которую дали ей родители, ушла именно на них. Пэнси тоже удивила Гермиону: она купила лодочки на большущем каблуке и, вероятно, на этом балу будет выше всех парней из их параллели. Правда, Пэнси никогда не скрывала, что ей нравятся партнёры постарше или более хрупкие и миниатюрные девушки, чем она.       Гермиона купила кружевное кремовое платье, которое подошло бы, наверное, больше для вечерних прогулок в летнем или весеннем Гайд-парке, или очень романтичного свидания на пляже, или чаепития в кругу юных леди в каком-нибудь особняке. Гермионе не нравились яркие ткани, откровенные коктельные платья или платья, которые накидывали ей с десяток лишних лет и в которых она смотрелась бы максимально нелепо с её телосложением и ещё округлым детским личиком. Джинни купила чёрный комбинезон, который обтягивал её фигуру, подчёркивая безупречность и точёную изящность её силуэта. Он стоил недорого и Джинни хватило денег ещё на тяжёлые круглые серьги под червонное золото. А Пэнси купила тёмно-синее платье футляр, длиной ниже колена.       Гермиона не хотела никаких украшений и ничего яркого, но подруги уговорили её купить хотя бы атласную ленту в тон платью и вплести эту прелесть в волосы.       Образ юной и неопытной девочки, обожающей спокойные вечера в компании взрослых, подобран.

***

      Рудольфус гладил чёрного кота, которого подобрал на улице несколько месяцев назад.       Он доволен, но актёры в этом не уверены. Премьера скоро и все в напряжении. Для многих этот спектакль — курсовая работа, впрочем, как и для самого режиссёра, а для сценариста — дипломная. Спектакль будут снимать на камеру, а билеты на премьеру почти раскуплены.       Все в нервном напряжении и это нормально. Другой вопрос — что в этом спектакле забыл школьник в одной из главных ролей?       Это давно обсуждали между собой и актёры, и костюмеры, и работники сцены. Парень и, правда, был талантливым малым, но вот что-то в нём было такое, что в дрожь бросало. Может, именно поэтому сценарист и привёл его с твёрдым намерением без него спектакль совсем не ставить. Долохов и не скрывал, что писал сценарий под него, а режиссёр, который явно был в тандеме со сценаристом, во всём ему потакал. Мол, кто я такой, чтобы оспаривать его решение, главное — чтобы Антонин в остальное не лез со своим «Я так вижу, это моя задумка и вообще кто тебе позволил так вольно интерпретировать мой текст». С Антонином такое случалось повсеместно, поэтому его большинство режиссёров либо на дух не переваривало, либо восхищалось им издалека (те, кому посчастливилось с ним не работать ранее).       Поэтому часть труппы была глубоко уверена, что один был у другого под каблуком.       Том же не особо шёл с кем-то на контакт, и это многих бесило с первого дня. Зависть, конечно, делала своё дело. Мальчик играл очень хорошо, прямо жил ролью, перевоплощался в Рогожина и это без высшего актёрского образования.       Конечно, они не знали об особенностях мальчика, да и никто из них об этом даже не догадывался, в том числе сценарист и режиссёр. Говорили, что мальчика Долохов нашёл в какой-то студии актёрского мастерства. Ну вы же знаете, такие для детей и подростков часто открывают разные там «одарённые» мастера, что делают «детские» спектакли для родителей, проплачивающих их обучение. Другие говорили, что они вообще встретились на улице и, мол, у Реддла такая внешность, мимо которой распутный Долохов пройти не смог. Третьи утверждали, что они друзья и знакомы несколько лет, потому что их родители, якобы, бизнес-партнёры.       Сплетен, конечно, было много, но ни одна из них даже рядом не стояла с правдой. А ту правду, кроме этих троих, никто не знал. Да и нужна ли она была?       Было ясно, что после спектакля мальчику была гарантировано поступление и хорошее начало карьеры. Конечно, другим актёрам казалось, что это было очень несправедливо.

***

      Играем в прятки.       Один. Ты убегаешь от меня подальше, чтобы найти укрытие. Два. Ты делаешь первую ошибку — ты слишком шумная. Три. Ты дёргаешь шторы, и я понимаю, что ты подумала, что там будет лучшее место. Четыре. Ты передумываешь. Я слышу твои шаги. Пять. Скрип дверных петель. Шесть. Шаги. Семь. Шорох. Скрип. Удар. Восемь. Тишина. Девять. Я слышу только своё дыхание. Десять.       — Я иду тебя искать.