Цена жизни

      Мы играем в прятки.       Ты отворачиваешься, закрываешь глаза ладонями и начинаешь отсчёт.       Раз. Я убегаю. Два. Не знаю, где мне спрятаться, поэтому бросаюсь то к одному месту, то к другому. Три. За шторой прятаться глупо, ухожу дальше. Четыре. Вижу большой платяной шкаф, в котором хранят объёмную зимнюю одежду. Пять. Открываю дверцу, а она предательски скрипит. Шесть. Залезаю внутрь, пытаюсь застегнуть на себе сапоги, чтобы мои ноги не было видно. Семь. Я ударилась о стенку шкафа, но спряталась за шубами так, что меня точно не видно. Восемь. Вспомнила, что нужно закрыть дверь. Закрыла дверь. Чихнула. Девять. Замерла. Десять. Мне очень страшно, поэтому сердце будто выпрыгивает из груди.       — Я иду тебя искать.       Почему-то я вспомнила Хроники Нарнии.

***

      Паника пробирает насквозь ещё дома. Крутясь возле зеркала, Гермиона желает только одного — отвернуться и не смотреть на себя совсем.       Джинни говорит с ней по громкой связи и уговаривает поесть, потому что там вряд ли будет такая возможность. Сама подруга ест что-то, что очень громко хрустит. Гермиона подозревает, что это салат из свежих овощей, но не спрашивает. От мыслей о еде желудок скручивает и начинает тошнить.       Нет, это не для неё.       Гермиона помнит, как в первый раз её рисунки попали на детский конкурс их боро*. Ей было неуютно и паника не давала Гермионе ни на чём сосредоточиться. Когда девочка поднималась на сцену, чтобы забрать свой сертификат, она даже запнулась и чуть было не упала. Сейчас с ней происходило тоже самое. Ещё немного и от волнения Гермиона начнёт запинаться, краснеть и вообще откажется от этой затеи, наденет более привычную для неё одежду (может быть, даже школьную форму) и пойдёт в таком виде, держась вместе с девочками весь вечер и бросая на Тома взгляды издалека.       — Да не волнуйся ты, — говорит Джинни, буквально ощущая, насколько сильно Гермиона напряжена. — Ты прекрасно выглядишь. Вчера ты была великолепна в этом платье, уверена, что сегодня просто божественна. Никто тебя не покусает.       Она боится, что что-то выйдет не так, всё пройдёт не по её плану, да и вообще она точно всё испортит. Напряжение давно скрутилось в тугой узел и сдавило её внутренности. Колени Гермионы дрожат, а ладони потеют. Она прямо сейчас переволнуется, заберётся в постель в этом платье с головой и никуда не пойдёт. Да, так и будет.       — Я понимаю, что меня никто не покусает, но мне так страшно, — Гермиона взмахивает руками и отворачивается от зеркала, забирается на кровать, подтягивает колени к груди и раскачивается из стороны в сторону. — Но я думаю…       — Ты слишком много думаешь, малышка. Давай сделай, как я тебя учила. Ударь несколько раз в ладоши, да посильнее!       Гермиона вытягивает перед собой руки, разводит их в стороны настолько широко, насколько может, и хлопает в ладоши. Да так громко, что мама охает, когда проходит мимо комнаты дочери (она тоже собиралась в школу Гермионы и Тома, чтобы отвезти детей, а потом забрать их на машине). Миссис Грейнджер заглядывает в комнату Гермионы и видит, как девочка чуть ли не плачет, тряся ладонями.       — Ай! Это больно, Джинни!       — Знаю, но зато приводит в чувство и отвлекает от разной чепухи.       — У тебя всё хорошо, милая?       Гермиона быстро оборачивается и кивает.       — Всё прекрасно, мама.       — Хочешь, я накрашу тебе ногти лаком? У меня есть очень красивый оттенок, который подойдёт к твоему платью.       Джинни опережает отказ Гермионы:       — Она очень этого хочет, тётушка Джин. Увидимся через пару часов, дорогая.

***

      Стоять на улице возле машины этим вечером Тому отчасти даже нравилось. Смотреть на окна, увешанные гирляндами, в некоторых из них видно, как наряжают ёлки или занимаются украшением дома. Сегодня было 22 декабря, поэтому все чем-то, да занимались. Всего два дня осталось до Рождества.       Том наблюдал за тем, как шли по улице люди, напевая рождественские песни и неся с собой сумки, в которых лежали коробки и свёртки, завернутые в подарочную бумагу. Как дети тянули родителей к сверкающим витринам маленьких магазинчиков, расположенных на противоположной стороне улицы. И с неба срывался снег, который таял, едва касаясь земли.       На удивление, зима в этом году была аномально тёплой, и даже это тепло невозможно было списать на пресловутый Гольфстрим, благодаря которому в южной части Британии всегда был мягкий и тёплый климат.       Снежинки опускались на его волосы и пальто, а небо меняло оттенок с розоватого на фиолетовый, а потом и на совсем тёмный, казавшийся чёрным. Из-за яркого освещения звёзд было не видно, но если поднять голову и посмотреть на небо, можно было представить, что это вовсе не снежинки падают, а сыпятся с небосклона звёзды, будто из рога изобилия.       Из-за этой мысли боль остро резанула его под рёбра, добралась до сердца и ножом в нём вырезала кровоточащую дыру.       Свет отдалялся, окутывало его всё больше всеобъемлющее Ничто. Тьма заполняла его до краёв, переполняла, готовясь излиться наружу.       Он надавил ладонью на грудь, другой рукой попытался найти лекарство в кармане пальто, но острая боль снова пронзила грудь горячей стрелой и пузырёк выпал на землю.       — Вам плохо? — к нему подошёл кто-то, его лицо размылось. — Сейчас подниму. Одна или две таблетки?.. Держите. Я вас удержу, можете опереться на меня. Мне вызвать скорую помощь?       Лекарство быстро рассосалось и боль стала утихать. Прохожий помог ему.       — Не вызывайте. Мне лучше. Благодарю вас.       — На моём месте так поступил бы каждый. Берегите себя.

***

      Гермиона вышла на улицу вслед за мамой и выглянула из-за её плеча. Конечно, мама уложила её волосы в более аккуратную причёску, завязала красиво бант, накрасила ногти, хоть Гермиона долго упиралась, защищая их девственную чистоту тем, что по уставу школы все эти украшательства запрещены. Но мама сказала ей, что всё в порядке и устав она не нарушает, потому что это праздник, а на праздник можно всего понемногу, но в разумных пределах.       Гермиона сжала в руках бутоньерку из сухоцветов, которую она хотела вдеть в петлицу пиджака Тома. Снег падал, а возле машины стоял Том, который смотрел куда-то далеко, не замечая их приближение. Гермиона подошла к нему почти вплотную и на короткое мгновение сжала его ладонь. Она так скучала по нему и так волновалась из-за него.       Ладонь Тома оказалась холодной.       — Ты долго нас ждал, Том? — спросила мама. — Мог бы зайти за нами.       — Нет, совсем недолго. Мне хотелось побыть на свежем воздухе.       Но Гермиона знала, что он лгал, потому что его руки, правда, были очень холодными, а губы, казалось, посинели.       — Главное, чтобы ты не заболел, ведь в канун Рождества так печально — лежать с простудой.       Они сели в машину. Том сел на переднее сидение, а Гермиона на заднее. Она наблюдала за тем, как он пристегнул ремень и заметила, что его руки ко всему прочему едва дрожали.       Он тоже, как Гермиона, волновался? Из-за волнения стоял на холоде? Нужно было скорее выходить на улицу, а не заниматься с мамой ерундой. Впрочем всё уже было позади и вернуть время назад она уже не могла.       Гермиона осторожно коснулась макушки Тома пальцами, стряхнула с его волос несколько капелек, которые совсем недавно были снежинками, и быстро убрала руку. Хоть мама и смотрела на дорогу, но Гермиону очень напугала мысль о том, что она могла обернуться назад и увидеть, что её дочь делает. Возможно, этот жест для неё ничего бы не значил, но для Гермионы в данный момент времени он был таким же громким и искренним, как если бы она сказала прямо сейчас: «Я люблю тебя, Том».       Улицы мерцали разноцветными огоньками и ей так нравилось наблюдать за тем, как меняется иллюминация. Том разговаривал с мамой о поступлении, будущем спектакле и планах на грядущий год. Гермиона слушала его голос и успокаивалась. Том для неё не чужой человек. Его глупо бояться.       Мама высадила их возле школы и пожелала удачи. Когда её машина отъехала, Том взял Гермиону за руку сам и повёл к школе. Тепло разлилось по её телу волной, а когда они оказались в гардеробе, Том дошёл до самого его конца, где висела верхняя одежда преподавателей, прижал её к стене в самом дальнем углу и жарко поцеловал, не произнося ни слова.       На его языке ощущался отчётливый мятный вкус.