Цена жизни

      В полутьме целоваться приятно, и Том тянет её к себе. Ближе, сильнее, грубее.       Кто кого нашёл — теперь уже не так важно. Кто победил? Безразлично. Совершать зло во сто крат приятнее, чем поступать так, как велит праведное сердце.       Тьма — это маска, которая лучше остальных скроет правду. Свет — это зеркало, которое обязательно ослепит, преломляя лучи и разгоняя тени. Она, наверное, не расслышала, не поняла, не узнала. И тяжесть грузом спала с плеч.       Слова психотерапевта сплошь враньё, в котором больше морально-нравственного, чем полезного. Рассказать ей правду? Том лучше себе откусит язык, чем расскажет ей хоть что-то.       Тьма в тысячу раз безопаснее. Она — бархатным пледом окутывает их, и Тому так легче — жить во тьме, не поднимая взгляда на небо, не обращаясь к звёздам, не мечтая о тёплых солнечных лучах, что режут глаза и заставляют их слезиться.       — Я люблю тебя, — говорит он, считая правдой то, что и есть ложь. Самообманываясь и не копаясь в себе, он спасает то, что ему дорого.       Гермиона дышит глубже и свободнее. Её губы становятся мягче и податливее.       Значит, она его расслышала, но не было уверена, что поняла из-за салютов.       Том выведет из её разума эти слова, как отбеливатель выводит желтизну. Он сотрёт из их воспоминаний это, поэтому Том отстраняется, достаёт из кармана телефон и ставит одну из песен, что нравились Гермионе.       Он встаёт, подаёт ей руку, приглашая потанцевать.       — Я же обещал.       Переступая с ноги на ногу на кафельном полу, они даже толком не танцуют, скорее это объятия — очень близкие, горячие и успокаивающие. Танец — это веселье, смех и радость. Танец — это заигрывание и флирт, неловкие движения и, наоборот, ловкие слова. У них этого не было.       Том, кажется, понял, что люди называют интимным. Это танец можно было назвать таким, когда совершенно не хотелось бы, чтобы его кто-либо видел и хоть кто-то о нём потом узнал. Когда в голову приходят мысли, а в душе расцветает вера и надежда, что сказка всё же возможна.       Наверное, он чертовски пьян и в нём говорит алкоголь, но этот голос внутри убавить не получается.       Гермиона смотрит на него так, что её хочется прямо здесь и сейчас забрать, спрятать и никому никогда не показывать.       — Пойдём домой, — говорит он, разжимает объятия и вместо этого берёт её за руку.       Они выходят из туалета, пробегают мимо её подружек, Том вызывает Uber на ходу и быстро-быстро шагает по ступенькам, тянет её за собой.       — У тебя кровь на воротнике, — испуганно говорит Гермиона.       — Плевать.       Они доходят до гардероба. Там он помогает надеть Гермионе пальто, закутывает её шею шарфом и набрасывает на плечи своё пальто на ходу. Рука Гермионы ощущается в его ладони так, будто что-то самое необходимое прямо сейчас.       — Ты ранен.       — Царапины.       — Остановись, мама…       Она остаётся позади, и Том оборачивается.       — Что?       — Мама заберёт нас. Мы же обещали… — Гермиона отводит взгляд и видит своих подруг на лестнице. — Всё хорошо. Нам пора. Я позвоню вам позже. — Она оборачивается к Тому и вполголоса соглашается: — Хорошо, пойдём.       Они уходят. В отдалении играет музыка, в тени целуется парочка. Том достаёт из измятой пачки сигарету и подносит её к губам, держит вот так, зажигая её зажигалкой, когда они стоят на остановке, дожидаясь такси.       — Как думаешь, за две минуты я успею докурить? — посмеиваясь, спрашивает он.       Свет от фар проезжающих машин больно бьёт в глаза. Том щурится, глядя в её лицо.       — Я понимаю, что медленное убийство себя никотином — это твой личный выбор. Но, если честно, я его не поддерживаю. И я бы с удовольствием прямо сейчас отняла у тебя эту сигарету и выбросила в урну, но не могу, потому что это будет нарушением твоих личных границ.       Он усмехается, втягивая сигаретный дым.       — Я не против. Валяй.       Но Гермиона ничего не делает, лишь прячет ладони в карманах пальто и переступает с ноги на ногу, стоя в тоненьких туфельках на холодной земле. Снег срывается с неба, дым отравляет холодный воздух, а дорога блестит, отражая огни.

***

      В такси они целуются, сидя на заднем сидении. Таксист, кажется, турок, иногда смотрит на них в зеркало заднего вида. Том тянет зарывается в её волосы пальцами, ленточка развязывается, поэтому локоны, убранные от лица, падают Гермионе на глаза. Он положил её дрожащие руки на свои бёдра, а сам пробрался к ней под подол платья, то и дело цепляясь за кружево.       Поцелуи были до одури сумасшедшими и неправильными. Какими-то ядовитыми, обезбашенными настолько, что, приехав к дому, оба напрочь забывают о родителях. Он затаскивает её в свою квартиру, они раздеваются, бросая на пол одежду, и вот спустя считанные минуты лежат полуголые на кровати во тьме.       Он её не рассматривает — она тоже. Всё происходит как по щелчку пальца. Горячие слёзы на щеках, рваные вздохи, кровь, размазанная по коже, — Том задел раны на костяшках пальцев, когда снимал её бюстгальтер. Из ящика тумбочки он достаёт презерватив и вполне быстро надевает его на себя. Гермиона вся влажная, возбуждённая — она раздвигает бёдра, под её поясницу Том подкладывает подушку — так удобнее, не так больно и ей не придётся напрягать мышцы, поэтому она сможет расслабиться.       Он сверху, она снизу. Он целует её смазано, словно извиняясь. Гермиона ощущает его головку внутри себя, а если точнее — что-то твёрдое, обтянутое латексом и тёплое. От упругости и нежности его члена, которые Гермиона помнила с прошлого раза, мало что осталось. С таким же успехом можно было бы вставить в неё нечто похожее по форме, но из плотной резины. Он двигается дальше, и это причиняет дискомфорт, хочется отодвинуться. Гермиона это делает, но Том опускает на её плечи руки и удерживает на месте, замирая в тот же момент.       — Обхвати меня ногами. Будет больно. Прости.       И он не лжёт — больно. Резко больно и совершенно не то, о чём она мечтала и что видела во всех этих видео или про что читала в книгах. Больно. И чувство избыточной наполненности — это не самое приятное ощущение, к которому, как оказалось, следовало бы стремиться.       Том же дрожит. Весь. Он больше не двигается, лишь находится в ней вот так. И сжимает её плечи. От его пальцев останутся синяки — Гермиона в этом уверена.       Сказка заканчивается кровью на бёдрах и слезами в душе, которые никто и никогда не увидит.

***

      — А я уже хотела ехать за вами, — говорит мама, стоя в прихожей и держа в руках своё пальто.       — Я замёрзла, поэтому мы решили вызвать такси и приехать.       — Как прошёл вечер? Всё хорошо? — она обнимает Гермиону и Тома по-очереди.       — Гермиона устала, да и мне тоже нужно выспаться, ведь завтра премьера.       — Ноги гудят. Кажется, я натёрла мизинец туфелькой. Я пойду.       — Я тоже. Спокойной ночи.