Часть 20
15 января 2020 г., 20:38
Правда заключалась в том, что Тому было глубоко безразлично всё, что так или иначе его не касалось. Ему было плевать ровно до того момента, пока он не получил измызганный чёрный пиджак тальком. Кто-то высыпал его специально за пять минут, пока Том отходил с Люпином — актёром, игравшим князя Мышкина, — чтобы перекурить и слегка успокоиться.
Кто-то настолько ненавидел костюмера, что испортил одежду? Или же его, потому что пиджак хоть и был не единственным, но всё-таки придирчивый к мелочам Рудольфус точно бы заметил подмену.
Поэтому Том первым делом закатил скандал, вторым — заставил большинство труппы оттирать чёртов пиджак, а третьим — заявил, что этого так не оставит и, если бы чёртовы конспираторы так хотели бы сорвать спектакль, им было бы нужно испортить его последний костюм, или все костюмы, а лучше подлить в воду слабительное всему актёрскому составу, и тогда спектакль в дуэтом пришлось бы играть режиссёру и сценаристу.
Никто так и не сознался, но и Том своим скандалом испортил большинству приподнятое настроение и сбил мандраж, настроив на выступление ещё сильнее.
***
Усевшись рядом с родителями, Гермиона смотрела на чёрные портьеры. Было непривычно видеть зал освещённым, а портьеры закрытыми. Гермиона рассматривала программку и наблюдала за тем, как рассаживались люди. Рядом с Гермионой сел пожилые мужчина и женщина, которых, как оказалось, родители хорошо знали. Мужчина, которого называли родители, профессором Дамблдором, оказался лечащим врачом Тома, к тому же не кардиологом, того Гермиона знала хорошо, а психотерапевтом. Впрочем, зная о прошлом Тома, она этому не удивилась. Её больше удивило совершенно другое — Том отдал доктору билеты, видимо, считая его близким и важным человеком в своей жизни, а не только лечащим врачом. Ещё Гермионе было интересно, какое же заболевание у Тома, раз он так тесно общается с доктором до сих пор? Ведь со смерти родителей Тома прошло довольно много времени и, вероятно, если бы это была только психологическая детская травма, детская депрессия и всё в таком духе, то, скорее всего, это должно было быть излечимо, проработано и психика Тома, вероятно, осталась бы здоровой. Хотя сказать, что Том полностью здоров, Гермиона, конечно, не могла. Во-первых, его частые приступы, случавшиеся в детстве. Каждый год он лежал в больнице по три недели зимой и летом. Он постоянно принимал препараты и выглядел часто болезненно. Но чтобы у него были какие-то проблемы с… головой, если можно так выразиться? Гермиона задумалась, да так сильно, что не сразу заметила, что портьеры раскрылись, свет погас, а спектакль начался.***
Актёры, игравшие главные мужские роли, были полными противоположностями друг другу внешне: актёр, игравший князя Мышкина, был излишне бледный, светлый, чем-то похожий на мотылька — белёсые волосы, тонкие и острые черты лица, большие испуганные голубые глаза, лихорадочно бегающие по сцене и смотрящие в глубину зала, худой, даже тощий, высокий, но весь хлипкий; актёр, игравший Рогожина, напротив, был статный, черноволосый, карие, почти чёрные глаза, блестели азартом и страстью к жизни, высокий, но не хлипкий, крепко слаженный, от чего казавшийся подавляющим, большим, он часто отходил на второй-третий план, показывая, насколько он крупнее, тяжелее, даже в сценах, в которых не проронил ни слова — лишь смотрел, взгляд же его был и обжигающим, и тяжёлым, в котором чувствовались боль и ненависть, решительное желание отомстить или же сделать Настасью Филипповну своей. Чувства оба актёра передавали по-своему, исходя из своих ролей, изначальных образов, прописанных сначала Фёдором Михайловичем Достоевским, а уже потом сценаристом и режиссёром. Князь Мышкин оказался очень мягким, чувствительным, сочувствующим, уступчивым человеком, явно неуверенным в себе. Он стремился казаться куда меньше, будто тенью, но только когда говорил по-настоящему трогательные вещи, которые задевали не только его и других героев, но и зрителей, будто оживал, расцветал. В нём ощущалось тепло и доброта, едва уловимый свет, который все мы видим не глазами, а сердцем. Затмевал же его, во всех проявлениях своего таланта, Рогожин буквально. Бурностью и живостью своего характера, нрава, который он передавал даже малейшими деталями. Неудержимой харизмой, которая лилась в зал нескончаемым потоком. Вместе с ним мы веселились, пили вино, дружили, влюбились, горели страстью, изнывали от боли, ревновали, мучились от односторонней любви, которая быстро перешла грань с одержимостью на грани помешательства, а потом и любовью, разделённой пополам с ненавистью. Именно вместе с ним мы решаемся на убийство, доведённые до отчаянья и сумасшествия. Именно вместе с ним мы и идём под суд, а потом отправляемся на каторгу. Герой необычайно живой, будто мы видим не спектакль, а проживаем вместе с ним его судьбу. И пусть нам ближе идеалы того, кто звался идиотом, всё же каждый в душе отождествляет себя вовсе не с непогрешимым героем, рвущимся помочь каждому, забывая о себе, и не осуждающим никого, а прежде с теми, кто не столь совершен, в чьих пороках мы видим свои. Спектакль длится без учёта антракта четыре часа тридцать минут. Всего планируется пять спектаклей. Спектакль не рекомендуется к просмотру детьми младше шестнадцати лет.***
Зал бесшумно встаёт, когда спектакль заканчивается. Гермиона почти не видит сцены. Портьеры бесшумно закрываются, а вслед за ними раздаются аплодисменты. Не ликующие, что привычны для концертов или цирка, не оглушающие, очень деликатные, тихие, с каждой секундой становящиеся всё сильнее. Никто ничего не выкрикивает и, по правде говоря, большинство зрителей испытывают усталость — они морально истощены. Сам по себе спектакль тяжёлый, сам роман ещё тяжелее. Но это нельзя сравнить с тем, что испытываешь, когда видишь на сцене в образе того, кого любишь. И он кажется совершенно чужим, другим человеком. Гермиона, измученная, после долгого спектакля, выходит в фойе, ощущая живительную прохладу. Её всю потряхивает, когда доктор Дамблдор осторожно касается её предплечья, привлекая внимание девочки к себе. — Вам понравился спектакль, мисс Грейнджер? — голубые глаза Дамблдора смотрят на неё внимательно, будто считывают. — Очень, но… — она теряется, не желая с ним делиться своими мыслями: не скажет же, что видела в этой пьесе себя на месте главной героини? — Вы его ни разу не видели целиком, верно? — он берёт её под локоток, отводит в сторону, чтобы не мешать другим людям и уберечь от давки. — Да. — Удивительно, как Том с его слабым здоровьем выдерживает такие нагрузки, — доктор говорит об этом так просто, что Гермиона снова теряется и не осмеливается спросить о его болезни. — Вы можете зайти за кулисы и найти там вашего брата. — Я… Я думаю, это будет неуместно, — Гермиона краснеет. Она вспоминает, как они поругались, и ей очень сильно не хотелось идти сюда, да и она всем своим существом желала испариться, исчезнуть, чтобы Том её никогда, никогда-никогда не нашёл в этом зале. А тут идти к нему самой! Нет, нет-нет-нет. — Это куда уместнее, чем ждать его в фойе больше часа. Тем более, что для него важны всё это время были исключительно вы, а не весь зрительный зал. Как мне показалось, он время от времени искал взглядом вас. Гермиона резко вздыхает и на выдохе произносит, поджимая губы: — Вы ошибаетесь. — Возможно, — с небольшой усмешкой произносит он и немного кланяется. — Передайте мистеру Реддлу, что я впечатлён: его игра пронзительна и достигла меня. Доброй ночи, мисс.***
Римус Люпин разливал шампанское, так и стоя в гриме и костюме из последней сцены. Он расцеловал Тома в щёки и отдал ему бокал с шампанским. — Пей! Пей! Пей! Пей! Пей! — кричали все хором. Сам Римус совершенно недавно высадил целую бутылку шампанского под эти же счастливейшие крики всей труппы. Белла прижималась к нему сбоку и даже удерживала бокал, постепенно наклоняя его. — Пей, — спокойно говорила она ему на ухо. Бокал опустел, после шампанского щипало во рту. — Ещё! — закричали остальные. Том отобрал бутылку у Люпина и принялся её опустошать уже без бокала. — Пей! Пей! Пей! Пей! — Ура! Молодец! Антонин лез к нему целоваться, видимо, по старой русской традиции в обе щеки. Он целовал всех без разбора, а особенно — девушек. Рудольфус весь раскраснелся, когда уставшие актёры согласились устроить попойку после спектакля. А когда Белла Блэк подсела к нему и ткнула его пальцем в щёку, пролепетав «Ну пожалуйста, Руди», он и вовсе обомлел — попойке Долохова быть. Антонин притащил со знакомыми несколько ящиков спиртного и ящик шампанского, которое Долохов не любил, называя прокисшей газировкой, но любили остальные. — Послушай меня, — говорил Люпин, хватая Тома за плечи, — ты великолепен. — Я с Римчиком согласна, — Белла потянула Тома за рубаху — на ней всё ещё была бутафорская кровь. — Честно, я просыпаюсь ночью от кошмаров дома, видя в них, как ты меня убиваешь. Ты так убедителен, и я так… — она понижает голос до шёпота: — возбуждена. Может, отойдём в тихое местечко, мм?.. — Отойдём. Белла тут же потащила его за собой, схватив за руку. Они зашли в её гримёрку. Белла замкнула дверь и тут же поцеловала его. Им приходилось целоваться на сцене и во время репетиций. Белла играла Настасью Филипповну и Том сейчас точно не понимал, то ли продолжает играть свою роль, то ли это личный выбор. Всё смешалось, а страсть вырывается наружу и бьётся током. Белла красивая и умелая. Он ей позволяет делать всё, что ей хочется, с его телом — та целует его, расстёгивает пуговички на рубашки, стягивает с него ремень, поэтому штаны падают к ногам. И руками ощупывает его вставший и ноющий член. — Господь всемилостивый, вот это да… — хрипит она ему на ухо. Том стягивает с неё платье долго — оно историческое с корсажем, из-за чего тот путается в завязках, но её пышная грудь в корсаже выглядит просто умопомрачительно. Том усаживает её на гримёрный столик и берёт её так — грубо и резко в неё проникая. Белла взвизгивает, но скрещивает на его поясе ноги и кусает его шею, грудь, плечо. Том от себя её отталкивает, берёт за горло. Ему нравится контролировать чужое дыхание, ощущать биение пульса под пальцами и давить на шею до тех пор, пока глаза девушки не начнут закатываться. Это так возбуждает, что он почти теряет рассудок. Это так… так… на грани. На грани. Если передержать, она потеряет сознание. Если душить её до посинения — она умрёт. Как же ему хочется, хочется, хочется это сделать, это себе позволить. Она, Белла, скалисто улыбается, глядя ему в глаза, она виляет бёдрами и её упругие большие груди подпрыгивают в такт их фрикциям. И у него сносит крышу окончательно. — Ты… ты… такая… шлюха, — говорит он ей в лицо. — Как же я тебя ненавижу, дрянь. Он разжимает руки и бьёт её наотмашь по лицу, грубо целует, снова бьёт, выкручивает ей пальцами соски, резко и рвано трёт её клитор, и она сладострастно воет под ним, её мышцы влагалища сжимают его член, она мокнет, из её уретры вытекает жидкость, а её тело дрожит в конвульсиях. — Том, Том, Том… Он быстро достаёт из неё свой член, обхватывает его и кончает ей на грудь. Белла стирает сперму со своей груди пальцами и облизывает их. — Это потрясающе.***
Гермиона зашла внутрь, заметила, что актёры праздновали, поэтому она даже решила, что не стоит идти дальше, но её заметил Антонин. Он к ней подошёл и открыл портьеру чуть шире, чтобы осмотреть девушку. Хохоча, он затащил её за собой. — Ты же… м-м… сестра, да, Тома? Милашка, — он щёлкнул её по носу. От него пахло алкоголем, а ещё Гермиона не могла найти Тома. — А где мой брат? — Ушёл в гримёрку минут пятнадцать назад. Да не бойся, мы его не спаиваем, — Антонин подмигнул ей и погладил её по волосам. Гермиона в ответ нахмурилась. — Душенька моя, не хочешь игристого? — он облизнул губы и широко улыбнулся, нависая над ней. — Я бы тебе составил приятную компанию, пока ты ждёшь своего братца. — Нет, спасибо. Мне можно туда? Я же смогу его там найти? — Гермиона указала за кулисы. Долохов слегка присвистнул, но пожал плечами, почесал затылок и даже покивал сам себе: — Ну, пожалуй, да. Могу проводить. — Ой, не надо, я вас отвлекаю. Мне очень неловко. Пожалуйста, не волнуйтесь. Я найду Тома сама. Спасибо большое. — Да ничего такого, душенька моя. Обращайся, если что. Всегда рад услужить, — он шутливо откланялся, расцеловав напоследок её руки. Гермионе он показался ещё страннее, чем до этого. Она передёрнула плечами, скрываясь от него в темноте коридора, который вёл к гримёркам. Гермиона рассматривала аккуратно сложенные декорации. Они ей очень нравились. Все двери гримёрок были плотно закрыты и только одна была открыта, находящаяся в самом конце. Из неё лился свет, поэтому Гермиона пошла туда. Заложив руки за спиной, она гордо держала голову и даже выдохнула, делая шаг в лучи света и заглядывая в дверной проём. Сначала никого Гермиона внутри не увидела и даже хотела было развернуться, но застыла на месте, когда опустила взгляд на пол. Немного из-за двери выглядывала рука, пальцы которой слегка подрагивали. Гермиона даже напряглась, сначала встала на цыпочки, а потом бросилась в гримёрку, закрыла дверь и увидела, что полуголый Том лежал там, а его взгляд блуждал по потолку. Одну руку он опустил на груди, ну, а другая как плеть лежала на полу, слегка дёргаясь. Гермиона метнулась к столу, нашла нитроглицерин, выдавила две таблетки из конвалюты и, подойдя к нему, опустилась перед ним на колени, положила его голову себе на ноги и положила ему под язык таблетки. Гермиона вызвала скорую, гладя его по мокрым волосам.***
Под одеяло залазь с головой, как в детстве в лопухи, мы будем лежать там с тобой и вслух читать стихи. Я хотел бы втереться в тебя… Через кожу, прямо в сосуды… Никого никогда не любя, так мы сможем изменить наши судьбы.
— Эй, ты нашёл меня так быстро! — ты отталкиваешь меня. — Сделал хотя бы вид, что ищешь. — Мне не нравится эта игра. Достаю несколько шуб и бросаю их на пол, чтобы мне было удобно тебя оттуда достать. — Тебе все игры не нравятся, — ты дуешь губки и вздыхаешь. — Боже, Том… Если бы я не знала, кто ты, точно бы решила, что ты демон скуки и занудства. — Демоны не могут быть скучными и занудными — это прерогатива сил света. — Поставь меня на пол! — ты пинаешься. — Поставь, чёрт бы тебя побрал, меня на пол. Я заваливаюсь на спину. Мы падаем на шубы. Мы смеёмся, но улыбка сползает с моих губ, как только я встречаюсь с тобой взглядом. — Я больше не хочу тебя искать и терять. Правда. В тебе половина моей души, ровно половина, и я… я… я просто… — Тебе и не придётся. Это обычная игра. И не смотри на меня так. Если мы не встанем с этих шуб, Абраксас нас точно убьёт.
