Beta Tau Sigma

ЧОНГУК 4 декабря

      Чон Чонгук шел по тротуару, ошеломленный и растерянный, каким может быть только первокурсник после своих первых экзаменов.       Была пятница (господи, спасибо), и последний экзамен наконец закончился, но Чонгук впервые в жизни абсолютно не представлял, насколько хорошо он справился. Он так долго готовился к этому, использовал всю свою коллекцию карточек, не спал всю ночь, подпитываясь женьшенем и кофеином, провел часы, дни, недели на полу большой комнаты в доме Бета Тау Сигма, и каждый житель дома нависал над ним, чтобы указать на ошибки и провести тесты в любое удобное время, и все равно когда он вспоминал экзамен, он чувствовал только острый экзистенциальный страх.       Возможно, именно поэтому он не сразу понял, на что он смотрит.       Был прохладный, морозный декабрьский день, один из тех дней, когда ты встаешь утром, выглядываешь в окно и думаешь: «Погода как будто хорошая, может, и куртка не нужна будет», — но потом ты выходишь на улицу и сразу понимаешь, что воздух опустился до той точки, когда вода начинает замерзать. Но потом, конечно, начинает пригревать солнце, будто что-то доказывая, все листья падают с деревьев, и ни у кого нет зонтов, так что к тому времени, когда ты добираешь туда, куда тебе нужно было, ты уже буквально варишься в пальто, пот струится по спине, а кожа на лице грозит превратиться в ледышку.       Небо голубело. Солнце пригревало. Чон Чонгук увидел только одно облако, странное вздымающееся облако густого тумана, казалось, застрявшее в кроне деревьев чуть дальше по улице, будто маленькая тучка отбилась от остальных, словно ягненок отбился от стада.       Нет, стоп, это же не облако. Это был дым, и когда он подошел ближе, его осенило (медленно, но верно, пришло постепенное осознание, будто солнце взошло в его сознании), что шум, который он слышал, не был просто криками отмечавших окончание экзаменов за несколько кварталов от него по Греческой улице.       Когда Чонгук подошел к дому Бета Тау Сигма, на лужайке перед домом лежала тишина. Ни одно окно не было открыто. Через большие окна гостиной не было никого видно. Все, что он мог увидеть через окна, — это странный свет, мерцавший и переливавшийся, будто где-то внутри горел огонь.       Откуда-то из-за дома доносились голоса, так что он закрыл глаза. Сжал руки в кулаки. Успокоился и стал обходить дом вокруг.       — Ладно, — радостно сказал Хосок, когда Чонгук завернул за угол. — Знаешь что, а ведь могло быть и хуже.       Они стояли, скучившись, посреди заднего двора. Джин в центре, по левую руку от него Юнги с мрачным видом держался за локоть, Чимин и Тэхен нервно топтались справа, Хосок стоял перед ним, уперев руки в бока, с радостным выражением на лице. Намджун немного откинулся назад, словно не зная, хочет ли он закричать, или его тошнит.       Джин протер рукой лицо.       — Как?! Как это может быть еще хуже?!       — Послушай, — сказал Намджун, — я же сказал прости, это не…       — Хен, — Чимин положил руку на плечо Намджуна. — Давай пока оставим самомнение на потом, ладно? Сейчас не совсем подходящее время.       — Это не самомнение…       — Э-эм, — сказал Чонгук, неловко подняв руку. — Привет, ребят.       — Ты! Поджег! — закричал Джин, руками почти что дотянувшись до шеи Намджуна. — Мою кухню!       — И даже не поджарил нам зефирки, — печально сказал Тэхен, обхватив себя руками, чтобы согреться.       — У меня сегодня день рождения! — сказал Джин. — А ты поджег мою кухню.       Все они грустно стояли на лужайке, смотря на дым, выходящий из окна кухни. Где-то внутри раздался хлопок, и за секунду вспыхнуло пламя, обугливая сайдинг. Где-то вдалеке завыли сирены, приближаясь с каждой минутой.       Хосок в дружеском жесте положил руку на плечо Намджуна.       — Хен, — сказал он. — Ради общего блага… никогда больше не пытайся готовить.

* * * * * ДЖИН 2 декабря

      Ким Сокджин сидел за одним из длинных столов читального зала на самом последнем этаже библиотеки, обхватив голову руками, зажав маркер между большим и средним пальцами правой руки, а перед ним лежал большой учебник. По поверхности стола вокруг него были разбросаны распечатки, словно ореол, их количество увеличивалось по мере приближения к нему и уменьшалось по мере отдаления. Завтра он должен был стоять перед группой и практиковаться в защите диссертации, поэтому он был сосредоточен. Хладнокровен. Собран. Расслаблен.       — Ты можешь прекратить? — выдохнул он, протянул руку и шлепнул по запястью Намджуна, сидящего с другой стороны стола. — Что ты вообще делаешь?       Намджун подпрыгнул и отдернул руку.       — Что за черт?       — Ты настукивал что-то в размере 4/4 последние пять минут, — шикнул на него Джин. — Это читальный зал. Здесь должно быть тихо, Намджун.       — Я и сижу тихо! — Намджун спустил наушники на шею. — Я тихо постукиваю. По крайней мере, я не пою.       — О боже, пожалуйста, — пробормотал Джин себе под нос. — Боже, пожалуйста, только не пой. — Намджун пробормотал что-то неразборчивое. — Что?       — Я сказал, что не собираюсь петь, Джин, черт.       — Прекрати сквернословить в читальном зале. Здесь люди учатся.       — Я уверен, что уже выучил, каким хером ты можешь быть, когда на нервах.       Джин посмотрел на Намджуна, который вздрогнул и слегка позеленел.       — Прости?       — Д-Джин, — запнулся Намджун, подняв руки вверх в защитном успокаивающем жесте, — слушай, я не то имел в виду. Я просто… это, я говорил про диссертацию… это… и мой научрук…       — Значит, я хер?       — Х-хрен… Хрен, да-да, овощ такой, знаешь, хрен классный, Джин, — запаниковал Намджун, наклоняясь к нему через стол. — Ну серьезно, что вообще может быть в жизни лучше хрена, ну, кроме тебя, конечно? Нет, нет, это звучит ужасно… — он отчаянно замахал рукой, качая головой. — …Но я это к тому, что это был комплимент. И мне правда жаль, прости, прости, мне очень-очень жаль, Джин, прости. Я весь на нервах, ты даже не представляешь. Я не понимал, что говорю. Я был пьян. Я спал. Я напился и уснул. И умер. И я был тогда младше? Хен, пожалуйста…       — Боже, — простонал Джин, откидываясь на спинку стула. — Просто прекрати, ладно? Я тебя прощаю. — Он пристально посмотрел на Намджуна через стол, безуспешно пытаясь сдержать улыбку. — Ты сейчас правда пытался оправдаться тем, что там обожаешь хрен? Ах, нет, прости, хер. Потому что я уверен, что найдется несколько молодых да холостых людей, которые бы оценили твой х…       — Господи боже, — Намджун плюхнулся на стол и обхватил голову руками, — я просто погорячился, Джин. Пожалуйста, не разрушай всю мою жизнь. У меня не было секса с женщиной уже восемь месяцев, четырнадцать дней, шесть часов и… — он посмотрел в телефон, — …тридцать две минуты, и если так и дальше пойдет, о женщинах придется забыть…       — Ты и минуты подсчитываешь? Это отвратительно, Намджуни.       — Я просто говорю, потому что тебе от женщин нет отбоя, — вздохнул Намджун, подперев подбородок одной рукой. — Каково это — быть красивым, Джин?       — Просто фантастика, — ответил Джин, склонившись над учебником. — Буквально лучше, чем ты мог бы себе вообразить.       — Спасибо, что тыкнул мне этим в лицо.       — Что сказать? Я тот еще хер.       — Ты мне этого никогда не забудешь?       — Не-а.       — Окей, — быстро сказал Намджун, широко размахивая руками в приступе внезапного откровения. — Окей, у меня идея. В пятницу ведь твой день рождения.       Джин замер, переворачивая страницу учебника, и осторожно посмотрел на него. У Намджуна было то самое выражение лица, та искра в глазах, которая обычно приводила к самым непредсказуемым последствиям.       — Да. Да?       — И-и-и как раз закончатся экзамены, — сказал Намджун. — Надо устроить вечеринку.       — По случаю окончания сессии.       — По случаю дня рождения, — исправил Намджун. — Ну и окончания сессии. Это как бонус. По крайней мере, в этом году твой день рождения не в первый день сессии. Помнишь, как в тот раз…       Джин закатил глаза и попытался не улыбаться.       — Я ведь особо не отмечаю день рождения, Намджуни.       — Ладно, ладно. Тогда вечеринка по случаю окончания сессии. На которой мы поедим суп из водорослей.       — Намджун.       — Да ладно, Джин.       Когда Джин поднял глаза, Намджун был… он улыбался ему с надеждой, подняв брови, показывая зубы и эту ямочку… В основном, Намджун пытался вести себя как взрослый (как отец, прошептал Тэхен в его голове), но иногда он был таким маленьким ребенком, что Джину было трудно ему отказать. Может, его просто застало врасплох то, что Намджун переключался, как лампочка, по щелчку. Сначала он хранил каменное лицо, а через минуту был взволнован, а через полсекунды строил эгье. Может, у Джина просто была слабость к подлизыванию. А может, просто Намджун был Намджуном, а Джину было сложно ему отказать.       — Ладно, — сказал он. — Но я буду делать суп с водорослями…       — Конечно, — тут же уступил Намджун, торжествующе откидываясь на спинку стула.       — …а ты мне поможешь, — закончил Джин.       Крики и протесты Намджуна абсолютно не укладывались в правила читального зала, и, конечно, все закончилось тем, что его выгнали.

* * * * * ДЖИН 4 декабря

      Проблема Ким Намджуна (яростно подумал Джин) в том, что он такой умный.       У Джина в школе были средние оценки — не плохие, конечно, но и не выдающиеся. Он усердно делал домашнюю работу, усердно учился, прилежно посещал занятия и… и, видит бог, он с трудом зарабатывал каждую четверку в журнале. В конце концов (после многолетних усилий) тяжелый труд окупился, и четверки превратились в четверки с плюсом, а потом в пятерки с минусом, а потом медленно стали превращаться в просто пятерки.       Когда Джин окончил старшую школу, он был в пятерке лучших в классе, и это потому, что он так усердно работал. Он знал это. Он гордился своей работой и тем, что вышел на (почти) первое место.       Ким Намджун, с другой стороны, вообще не работал. Он просто все получал. Он понимал практически все, будто все создавалось специально для него, будто сам он создан был играть на кларнете, или делать вычисления, или подбирать музыку на слух с первой попытки, или говорить на каждом языке, который он пробовал, практически без акцента. Джин не представлял, пришлось ли Намджуну хоть раз в жизни поработать ради пятерки. Он просто прикладывал необходимый минимум усилий, и, что бы это ни было, оно просто падало ему в руки, будто было предназначено для него.       Что само по себе невероятно бесило, конечно, но еще хуже становилось, когда Намджун сталкивался с редкими умениями, которые ему не давались.       Проблема Ким Намджуна была в том, что ему никогда не приходилось работать ради того, что он знал. Он вырос, думая, что единственный способ узнать что-то — это начать это делать, потому что это не должно быть сложно? А если с первой попытки что-то не получалось, и со второй тоже, значит, это было невозможно сделать, конец. Он не знал, что значит пытаться. Практика — это путь к мастерству, конечно, но практика никогда не была путем к мастерству для Ким Намджуна, потому что мастер на все руки Ким Намджун все делал мастерски. «Практика» была чем-то, что случалось с другими.       — Нет, — сказал Джин, наверно, уже в миллионный раз. — Переверни его. Я сказал, переверни. Так, чтобы к разделочной доске плоской стороной. Намджун, ну серьезно…       — Но тогда все будет сочно и странно, — упрямо пробубнил Намджун себе под нос.       — Положи его плоской стороной вниз, иначе ты себе пальцы порежешь. Мне все равно, будет ли тогда все в соке. Это лук. Он по своей природе сочный.       Намджун захлопнул рот, зажмурился и на секунду задержал дыхание.       — Вау, ладно, вот конкретно этот очень сочный. И едкий. Иисусе, мои глаза никогда больше не будут сухими.       Джин закрыл глаза. Сделал глубокий вздох. Проклял ту вспышку безумия, которая заставила его предложить Намджуну приготовить ужин. (Из всех вещей, которые мог бы сделать Намджун. Было так много всего, а он выбрал готовку. Молодец, Ким Сокджин.)       — Слушай, может, поменяемся? Я просто промываю рис.       В тишине Намджун приоткрыл один глаз и заглянул в раковину.       — Не уверен, что это будет безопаснее, по сути…       Джин посмотрел на металлическую миску с рисом и водой в своих руках.       — Верно подмечено. Ты бы снова мог все это смыть в канализацию. Просто поторопись с луком, хорошо? Нет, не так… Я же сказал, переверни, Намджун. Да, хорошо, а теперь…       Если бы он имел привычку ругаться, он бы выругался, но привычки такой он не имел. Так что он просто поставил горшок на дно металлической раковины, вытер руки о фартук (Чимин с Тэхеном подарили его ему на прошлый день рождения, ярко-розовый, с надписью «МАМА ГОТОВИТ» большими красными буквами на груди, такими заметными, что Джин тут же влюбился в него) и накрыл руками руки Намджуна, укладывая его пальцы в правильном положении на разделочной доске.       — Нужно немного привыкнуть, но безопаснее всего сложить пальцы вот так и… крепко держать лук кончиками пальцев. Видишь? Так ты с меньшей вероятностью останешься инвалидом.       — А-ага, — ответил Намджун, напрягшись. Он сжал правую руку на белой рукоятке ножа. — Ладно.       Джин рассмеялся. Он все еще был раздражен (он проснулся раздраженным, встал с постели раздраженным, спустился вниз, чтобы выпить чаю и съесть завтрак, раздраженным), но то, как краснела вдоль воротника шея Намджуна, всегда веселило. Тот самый Ким Намджун, разрушитель академических рекордов, которому достаточно было просто получить замечание за готовку, чтобы покраснеть, как неуклюжему ребенку перед выпускным.       — Ладно, — эхом отозвался Джин и снова отошел, добродушно толкнув Намджуна в бок локтем. — Я почти закончил, ты тоже закругляйся, а я пока займусь говядиной и водорослями, хорошо?       — Без обид, но заставить меня помогать тебе со всем этим было ужасной идеей. Я же подожгу весь дом, Джин.       — Я и не собираюсь подпускать тебя к плите, — Джин щелкнул горелкой и уставился на катушку, пока та не стала нежно-красной. — Просто нарежь лук.       — Ножом, — Намджун слишком широко взмахнул рукой с лезвием в ней. — Ты сказал, что не разрешишь мне пользоваться ножами, после весенних экзаменов, когда…       — Это просто лук, — перебил его Джин, поднося большую кастрюлю к плите. Он поставил ее на конфорку и открыл шкаф, секунду порылся в нем и вытащил большую стеклянную бутылку. — И сейчас я присматриваю за тобой. Обещаю, что скажу, если увижу, что ты устраиваешь пожар.       Намджун посмотрел, как он добавляет в кастрюлю немного масла.       — А это что?       — Кунжутное масло, — ответил Джин. — Кунжутное масло — вот что определяет окончательный вкус всех продуктов, — он взял миску с рубленой говядиной. — Намджуни! Что определяет вкус?       — Кунжутное масло, — отозвался Намджун.       Джин высыпал говядину в кастрюлю (масло заплевалось и зашипело), поставил миску на стол и протянул руку, чтобы ласково погладить Намджуна по щеке.       — Десять очков. Заканчивай нарезать лук.       — Да, мам.       Поглаживание сменилось щелчком.       — Прекрати. Я не твоя мать.       — Ау! Ау, Джин, хватит… — увернулся от него Намджун. — У меня есть нож!       — Так теперь ты мне угрожаешь? В мой день рождения?       — Нет! Это было просто предупреждение, не хочу превращать его в… Черт, Джин, серьезно…       — Прекрати бездельничать, — сказал Джин, наконец смягчившись и отвернувшись к плите. — Заканчивай уже с луком.       — Будто я виноват, что он еще не порезан…       — Намджуни.       — Прости. Я работаю над этим.       Приготовление супа из водорослей всегда напоминало Джину о доме, то, как пахло жарящееся мясо, как зашипели водоросли, попавшие в кастрюлю. Его мать готовила суп из водорослей каждый год на его день рождения, когда он был ребенком, и сейчас он чувствовал интересную смесь обычной ностальгии по старым дням рождения и Рождеству — суп из водорослей означал его день рождения, но еще и значил Рождество за углом, и когда водоросли забулькали в кастрюле, Джин почувствовал, как на него накатила ностальгия.       Конечно, теперь он был на другой кухне. Конечно, теперь он готовил суп (для себя самого, на свой собственный день рождения — не дай бог, чтобы его мать когда-нибудь узнала об этом), и конечно, конечно, рядом с ним был Ким Намджун, тихо и грязно ругающийся на нарезанный лук. И все равно это вызывало ностальгию и чувство комфорта и легкости, и на секунду Джин захотел, чтобы его жизнь была такой (так пахла, так ощущалась) всегда.       — Иди сюда, — сказал он, мягко подталкивая Намджуна локтем в сторону. — Мне нужна вода. Займись рисом.       — Но лук…       Джин бросил взгляд на разделочную доску, подняв из раковины кастрюлю с водой.       — Этого достаточно. Ссыпь его в тарелку из-под водорослей, и мы потом еще раз используем ее. Это добавит рису аромат.       Вода с рисом плескалась, выбрасывая струйки пара. Джин поставил кастрюлю на стол рядом с раковиной и, вытерев руки о фартук, посмотрел в кастрюлю на плите. Немного соли, немного чеснока, немного соевого соуса…       Он поставил соус на стол, когда его телефон загудел в кармане, вибрируя ритмично и настойчиво.       — Просто позови меня, когда закипит, ладно?       Глаза Намджуна забегали между Джином и кастрюлей, а на лице появилась обеспокоенность.       — Ты уверен?       — Просто присматривай, — сказал Джин, пытаясь звучать спокойно, потом он отошел подальше, посмотрел, кто звонит, принял звонок и прижал телефон к уху: — Мам!

* * * * * НАМДЖУН

      Намджун прислонился к столу у раковины, скрестив руки на груди, и смотрел на кастрюлю, будто пытаясь выиграть в гляделки. Джин сказал ему присматривать за кастрюлей, так что эта дурацкая кастрюля точно станет самой присматриваемой во вселенной. Он может облажаться при готовке, при вождении, может порезать лук вверх ногами, чуть не отрезав себе пальцы, но эту чертову кастрюлю он не упустит.       Пока конфорка под кастрюлей снова раскалялась докрасна после того, как холодная вода с рисом высосала из нее все тепло, и с поверхности супа с водорослями начинал подниматься пар, Намджун слушал, как Джин разговаривает по телефону с матерью. Он особо не вслушивался в слова — уже наслушался подобных разговоров, чтобы знать, как все пройдет, знать, что она будет с обожанием беспокоиться о нем, а он сознательно поблагодарит ее и попытается перевести разговор на менее смущающие темы.       У Джина были забавные отношения с родителями — или просто Намджуну было забавно, у него особых отношений с родителями вообще не было. (Ни напрягающих… ни вообще каких угодно). У Джина были разные голоса для разных случаев, интонации он менял как перчатки. Когда он командовал мелкими, его голос был низким и пустым, разносясь эхом по всему дому. Когда он уговаривал Намджуна на что-то, его голос становился высоким и немного более мелодичным. Когда он говорил с матерью, его голос становился мягким и нежным, а когда ей было грустно, он звал ее милой и спрашивал, может ли он что-нибудь сделать.       На секунду Намджун закрыл глаза, слушая нежные переливы голоса Джина, говорящего с мамой. Наверно, она говорит о его дне рождения, или о Рождестве, или о том, как она гордится им. О рецепте, который она нашла и теперь хочет поделиться им с Джином. Может, она спрашивает о доме. Может, она говорит о диссертации. Может, она спрашивает о Намджуне.       Горячая вода брызнула на голую кожу предплечья в то же самое время, когда голос Джина изменился, и Намджун открыл глаза.

* * * * * ДЖИН

      — Ты едешь на Гавайи? — сказал Джин. — На Рождество? Только ты с папой?       — Как раз будет наша тридцатая годовщина, — послышался голос матери из динамика. — Мы решили поехать вдвоем в какое-нибудь хорошее место.       — Эм, Джин, — раздался голос Намджуна, нервный и неуверенный.       — Намджун, я говорю по телефону, подожди секунду.       — Оно прям кипит, Джин.       — Тогда убавь огонь! Мам, это потрясающе, но я думал, что мы…       Он почувствовал это раньше, чем услышал. Словно нежное теплое дыхание коснулось его затылка, плеч и ног. Он почувствовал, как волосы на затылке зашипели и немного закрутились. По телу прошлась гладкая волна тепла. А потом раздался звук.       ФУУУМ       Будто динамик зашумел, или, может, шар для боулинга упал в воду, а возможно (только возможно) древняя плита в доме Бета Тау Сигма загорелась.       — Господи боже, — вскрикнул Намджун, отскакивая от огня.       — Маммненужноидтинакунхюонагорит, — выдохнул Джин в телефон, дотянулся до кнопки завершения вызова, одновременно бросаясь к огню, вытянув руки. Он схватил Намджуна сзади за воротник и дернул его назад, когда плита вздрогнула и выдохнула еще один столп огня. Он почувствовал тепло на лице, и, боже, Намджун был так близко…       — Я не специально, — выдохнул Намджун неестественно высоким голосом. (Может, от шока, может, от жары, а может, из-за того, что его воротник был зажат в кулаке Джина и стягивал его горло). — Богом клянусь, я не специально…       — Умолкни, — пробормотал Джин. Кухня наполнилась дымом, лицо Намджуна становилось все более розовым, в кармане Джина гудел телефон, а Намджун был выше него, так что он уже дышал дымом и, очевидно, был в шоке, и дышал он тяжело, а что, если он уже вдохнул слишком много? Он же музыкант, он не может потерять голос. — Умолкни! — Он обхватил Намджуна и натянул ему на нос и рот ткань его футболки. — Тут слишком много дыма, если ты будешь дышать им…       Над головой заверещала пожарная сигнализация. Тупая вещь срабатывала, когда чайник выпускал слишком много пара, но ей нужна была целая минута, чтобы отреагировать на настоящий пожар? (Джин сделал себе мысленную пометку позвонить коменданту и оставить ему полное криков сообщение на автоответчике. Или, ладно, может, без криков, но это если он сможет достаточно успокоиться, но он не уверен, что когда-нибудь вообще будет спокоен.)       — Выведи Юнги и Чимина из дома и звони пожарным, — закричал Джин сквозь шум, одной рукой натягивая футболку на лицо, а другой толкая Намджуна в грудь. — Я выведу из подвала Тэ и Хосока! — Намджун просто смотрел на него, так что он снова толкнул его, на этот раз сильнее. — Намджуни! Иди!

* * * * * ЧИМИН

      — Ты это слышал? — спросил Юнги, остановившись и с любопытством склонив голову на бок. Чимин тут же воспользовался тем, что челюсть Юнги наклонилась, чтобы опуститься и прижаться губами к его горлу.       — Это просто чей-то телефон, — пробормотал он.       Чимин все еще смутно помнил, что произошло в ночь Хэллоуина, но одно он знал точно (это знание, горячее и тяжелое в его животе, перекатывалось, будто средневековая пытка) — он выставил себя полным дураком после того, как все вернулись домой и обнаружили его пьяным под обеденным столом, подложившего под голову опустевшую бутылку текилы и напевавшего старую трот-песенку о жизни в течение сотни лет, которой его научил Тэхен.       Когда он проснулся на следующее утро, лежа на одеяле в одних только ярко-красных трусах и с мучительной головной болью, он знал, что что-то не так, и у Хосока ушла целая неделя на то, чтобы заставить Чимина и Юнги наконец поговорить друг с другом.       Конечно, это было три недели назад, а теперь они… они стали кем-то другим друг для друга. Менее далекие, но не менее осторожные: они рано поднимались, пробирались в гостиную и в тишине пили чай на диване, переписывались друг с другом до полуночи; Чимин посылал Юнги все более рискованные селфи из танцевальной студии (а еще из раздевалки, а потом несколько коварных селфи из душевой, когда он знал, что был там один); Юнги посылал Чимину лаконичные, кратко сформулированные снэпчаты, предупреждая его, что он не обращает внимание на учебу; иногда все заканчивалось в комнате Юнги, когда Тэхен уходил куда-то, а Хосок в подвале работал над чем-то, и они сидели на кровати Юнги, слушали музыку и неловко подбирались друг к другу, пока не сплетались почти в тишине, губы, кожа, дыхание в тусклом свете поздней осени, просачивающемся сквозь шторы, когда солнце садилось день ото дня все раньше и раньше.       Они всегда так сплетались: Чимин сидел на бедрах Юнги, Юнги прислонился спиной к горе подушек (с его кровати и кровати Хосока, которые он бессовестно украл), руки Юнги осторожно касались кромки футболки Чимина, губы Чимина исследовали изгибы горла Юнги, линии его челюсти и губы, когда Юнги остановился, с любопытством склонил голову набок и сказал:       — Ты это слышал?       — Это просто чей-то телефон, — пробормотал Чимин, тыкаясь носом в место под мочкой уха, там, где челюсть переходила в шею, целуя его с открытым ртом. — Забей.       — Нет, — отмахнулся Юнги, немного тая под вниманием Чимина, пытаясь оттолкнуть его, чтобы сесть ровно. — Нет, это… похоже на пожарную сигнализацию?       — Она начинает орать каждый раз, когда кто-то готовит чай, — Чимин снова толкнул его назад, уперевшись руками в плечи. Он был сильнее Юнги, намного сильнее, и бо́льшую часть времени он пытался этим не пользоваться, но сейчас Юнги упрямился, и все, чего хотел Чимин, — это откинуть его назад и зацеловать. Он сунул руку под рубашку Юнги, аккуратно потянул его за запястье, осторожно коснулся пальцами грудной клетки и дотронулся до его сосков. — Даже если это пожарная сигнализация, это, наверно, просто Джин-хен готовит суп из водорослей, и на кухне слишком много пара.       — Ага, — пробормотал Юнги в рот Чимину, звук скользнул на язык Чимина, будто бальзам, когда Юнги снова расслабился в его руках. — Да, это просто чей-то…       Но тут раздался стук, становящийся все громче и громче, будто кто-то топал по лестнице. Послышался треск, будто кто-то запнулся за последнюю ступеньку и упал. Серия яростных ударов, а потом…       Дверь с треском распахнулась, и через порог перевалился Намджун — лицо порозовело, волосы выглядели слегка обгоревшими, на скуле было что-то похожее на сажу.       — Парни, нам надо выбираться из дома, плита… Твою ж за ногу, — выдохнул он, отшатываясь.       — Хен! — Чимин соскочил с коленей Юнги, подгоняемый непреодолимой силой смущения. — Хен, ты в курсе, что стучаться надо?..       — О боже, — запнулся Намджун, развернувшись в дверях, чтобы выскочить в коридор, часть его шеи и кончики ушей стали еще розовее (если это вообще было возможно). — О боже, мне так жаль, простите, боже, простите, господи боже, я не… вау, ладно, все просто прекрасно, это замечательно…       — Прекрати истерику, — рыкнул на него Юнги, размахивая ногами с края матраса. — Что, мать твою, там творится?       — Плита взорвалась, — слабо ответил Намджун, прислонившись к дверному косяку и спрятав лицо в руках. — Я взорвал плиту на день рождения Джина.       — Что ж, — спокойно ответил Юнги. — Дерьмово.

* * * * * ДЖИН

      — Ладно, — жизнерадостно сказал Хосок. — Знаешь что, а ведь могло быть и хуже.       Джин протер рукой лицо. Все было разрушено, как вообще Хосок мог даже подумать, что все могло быть хуже?       — Как?! Как это может быть еще хуже?!       — Послушай, — сказал Намджун, — я же сказал прости, это не…       — Хен, — голос Чимина бы нежным и спокойным, но немного напряженным. — Давай пока оставим самомнение на потом, ладно? Сейчас не совсем подходящее время.       — Это не самомнение…       («Э-эм, — сказал Чонгук, подняв руку. Он стоял на углу дома, широко раскрытыми глазами глядя то на огонь, вырывающийся из окна кухни, то на кучку людей на газоне. — Привет, ребят».       «Привет, Чонгук, — сказал Хосок, помахав ему. — С возвращением! Как экзамены?»)       — Ты! Поджег! — закричал Джин, он кричал, он никогда раньше не кричал на Намджуна, он был самим собой, поэтому он развернулся на каблуках, руками почти что дотянувшись до шеи Намджуна и вместо этого начал трясти его. — Мою кухню!       («И даже не поджарил нам зефирки», — печально сказал Тэхен, обхватив себя руками, чтобы согреться.)       — У меня сегодня день рождения! — сказал Джин, чувствуя себя глупо, чувствуя себя маленьким, буквально пятилеткой, повиснув на плечах Намджуна. — А ты поджег мою кухню.       Где-то внутри раздался хлопок, и за секунду вспыхнуло пламя, обугливая сайдинг. Где-то вдалеке завыли сирены, приближаясь с каждой минутой. Намджун сглотнул и… и поднял руки, похлопывая Джина по плечам.       — Хен. — Хосок в дружеском жесте положил руку на плечо Намджуна. — Ради общего блага… никогда больше не пытайся готовить.       — Я вам вот что скажу, — растеряно сказал Чонгук, залезая в карман. — Как насчет того, чтобы заказать пиццу?       — Пиццу с кимчи, — сказал Тэхен.       — Нет, — пробормотал Джин в грудь Намджуна. — Никакой пиццы с кимчи. Никакой больше пиццы с кимчи.       — Никакой пиццы с кимчи, — слабо сказал Намджун, повышая голос и передавая слова Джина остальным. — Никакой пиццы с кимчи в Бета Тау Сигма.