Beta Tau Sigma

ДЖИН Вечер четверга

      Джин откинулся на водительское сидение и, сбиваясь с ритма, постукивал по рулю, насвистывая что-то бессмысленное себе под нос. У него уже пару дней в голове крутилась мелодия, но в ней было всего несколько нот, и он не мог узнать ее, но он был достаточно горд, чтобы не спрашивать Намджуна, что это вообще за песня. (Может, еще один день. Еще один день, и тогда он отбросит свою гордость и просто уже споет мелодию Намджуну, чтобы понять и, возможно, получить, наконец, шанс выкинуть ее из головы).       Намджун выскочил с пассажирского места — боже, неужели это было пять минут назад? — хлопая по карманам (джинсов, пиджака, шаря по бедрам, будто это могло помочь), вывалившись на дорогу и бормоча что-то о том, что оставил где-то кошелек. Они должны были быть в отпуске еще два дня, но кое-что уже закончилось, и Чимин виновато хандрил последние полтора дня, и Джин всерьез намеревался приготовить на обед что-нибудь непомерное в тщетной попытке вернуть все на свои места.       Но боже, они никогда не доберутся до магазина, если Намджун не вернется. Где он на этот раз посеял кошелек? Джин вытащил телефон из кармана и включил приложение, связанное с GPS-наклейками, которые он подарил Намджуну на Рождество, но Намджун уже нажал на телефоне кнопку вызова для кошелька, так что Джин не мог ещё раз позвонить.       Джин протер рукой лицо. Сосчитал до десяти.       Открыл дверь и ступил на тротуар.       Морской ветер холодил его щеки, и даже после своего почти смертельного опыта ему это нравилось. Он не собирался плавать в ближайшее время, но свежий запах соли, песка и морских водорослей в вечернем воздухе приятно бодрил на фоне заходящего за океан солнца. Было спокойно. Тихо. Приятно.       Он полной грудью вдохнул чистый воздух и открыл входную дверь…       …раздался неприятный стук, будто кто-то ударил кулаком по деревянному столу. Звук эхом разнёсся по дому, через гостиную, главный коридор, через устланный плиткой вход, где разувался Джин. А затем послышался голос Юнги, суровый, грубый и яростный:       — Да ты, должно быть, издеваешься, — слишком громко говорил он. — Да ты же издевался надо мной… все это время? Все это время?       — Послушай, — раздался голос Намджуна, заикающийся и почти напуганный. У Джина все внутри перевернулось. Он откинул ботинки и ввалился в дом, чуть не потеряв равновесие на ходу.       — Я, блядь, не собираюсь, мать твою, ничего…       — Малыш, — Джин услышал голос Чимина, поскальзываясь на паркете. — Малыш, все в порядке…       — Этот урод, — сказал Юнги, ударив рукой по обеденном у столу, когда Джин завернул за угол, — врал нам. Годами.       Намджун сидел во главе стола, сгорбившись и обхватив голову руками. Тэхен с Чонгуком стояли у стены с распахнутыми глазами, спрятав руки за спины. Побледневший Хосок стоял рядом с Намджуном, сжав губы в тонкую линию. Юнги навис над ним (с Чимином у его локтя, взволнованным и неуверенным) с ярко-розовым лицом, на котором отпечаталась ярость, одной рукой упираясь в стол, а другую сжав в кулак до побелевшие костяшек… держа открытый кошелек Намджуна, словно доказательство в деле об убийстве.       — Я могу все объяснить.       Все повернулись — и Джин улыбнулся, нервно и неловко, поднимая руки в умиротворяюще жесте.       — Я могу все объяснить, — повторил он. — Это не так уж сложно.

* * * * * ДЖИН 3.5 года назад

      Поначалу он не был уверен, что услышал что-то.       Может, это был ветер. Шелест ветра в кроне деревьев на улице, тихий свист, проходящий в щель оконной рамы. Может, это звуки самого дома: старый фундамент, старые стены, старый пол скрипели по ночам. Может, это просто… может, это просто его кровать скрипела пружинами, когда он перевернулся во сне.       Но он лежал спокойно. Задержал дыхание. Посмотрел на силуэты деревьев за окном, хранящих ночное спокойствие, и снова что-то услышал.       Это был не ветер. И не было похоже на скрип дома. Он не двинул ни одной мышцей, так что этот звук шел не от его кровати, пусть и старой, поломанной и шумной.       Это был вздох. Икание. Тихий звук, будто кто-то пытался не плакать в подушку.       Джин уставился в потолок. Немного повернул голову, чтобы посмотреть на красные неоновые цифры на часах — боже, еще только три ночи, а у него завтра в восемь тест — и стал рассматривать варианты.       Они с Намджуном делили комнату в течение прошлого года. Он точно не помнил дату, но это началось, когда Намджун настоял, чтобы Джин спал на его кровати, а сам обосновался на полу (ненадолго, неловко настоял Намджун, только пока мы со всем не разберемся), но потом в какой-то момент в и так довольно ограниченном пространстве появилась ещё одна кровать, появился шкаф, Чихо постепенно переставал сомневаться насчёт него, и однажды он, не моргнув глазом, представил Джина как члена братства — с тех пор прошло чуть меньше года.       В то время Намджун, наверно, слышал, как он плакал, десятки раз. Сотни. Из-за того, что случилось с Тау Дельта, из-за своего неясного статуса в Бета Тау Сигма, из-за всего, что случилось (и всего, что не случилось) у них с Хесаном… Намджун всегда спал крепко, но он наверняка хоть раз слышал, как Джин плакал посреди ночи. Он плакал слишком много, слишком громко, слишком часто. Наверняка он слышал.       Даже после того, как в комнате появилась вторая кровать, иногда по утрам после особенно тяжёлой ночи Джин просыпался (с опухшим глазами, осипший, иногда все ещё всхлипывающий) и обнаруживал Намджуна спящим на полу рядом с ним, а не в своей постели. Он просто спал, тут ничего не было особенного, просто растягивался на полу рядом с ним, будто собака, и каждый раз ответ на это был один:       — Я проснулся, — говорил Намджун, — и мне показалось, что тебе нужен кто-то рядом. Так что я хотел побыть рядом, просто на всякий случай.       С тех прошло чуть меньше года, и Намджун наверняка слышал, как он плакал, десятки раз, сотни. Но Джин ни разу за все время не слышал, чтобы посреди ночи плакал Намджун.       До этого момента. В три часа ночи. В середине сессии, когда у него тест в восемь утра.       Джин резко и полностью проснулся и уставился в потолок, парализованный нервами и нерешительностью. Намджун не… Он не был особенно замкнутым. Обычно он легко говорил о своей жизни, о своих чувствах, высказывал свое мнение, говорил об эмоциях и мыслях. Но все же он вставал посреди ночи, чтобы в абсолютной тишине уснуть на полу около кровати Джина. Просто на всякий случай. Какой такой случай? Намджун никогда не говорил почему, он всегда говорил «на всякий случай», пожимал плечами, смотрел на Джина и улыбался, будто так и надо. Будто так и задумано.       Он поднялся в середине ночи в полной тишине, только потому что Джин плакал, и он волновался, а теперь Джин лежал в кровати, проснувшись в три часа ночи, а на другой стороне комнаты Намджун очень тихо плакал в подушку.       У него как будто даже выбора не было. Он так много раз просыпался, а Ким Намджун лежал, растянувшись, у его кровати. Он столько раз заботился о Намджуне. Намджун столько раз о нем заботился. Конечно, выбор был, но Джин знал, что у него есть только один подходящий вариант.       Джин сел в кровати так тихо, как только мог. Высунул ноги из-под одеяла и свесил с края кровати. Встал. Босыми ногами тихо прошел по половицам к кровати Намджуна. Сглотнул комок нервов.       Намджун не был против заботы о себе, когда это было обычным делом. Когда он был пьян, когда был полусонным и заболевал. Но нынешняя ситуация была особенной. Джин никогда не видел его плачущим. Было три ночи, но даже сейчас Намджун пытался скрыть звуки всхлипов в подушке. Джину нужно было помочь. Нужно было все сделать правильно, сказать правильные вещи.       — Эй, — окликнул он в темноту, тихо и хрипло. — Я не могу уснуть.       Секунду стояла шокированная тишина, а потом Намджун нервно вздохнул и перевернулся, почти прижавшись к стене.       — Уснуть не можешь? — измученно спросил он. — Ты в порядке?       — Я… — Нужно было сделать все хорошо. Нужно было все правильно сказать. — Кажется, мне нужно побыть с кем-то, — тупо сказал Джин. — Можно… Можно я посплю с тобой?       В темноте раздался шум, Намджун неловко протер лицо, Намджун нервно облизал губы, Намджун попытался успокоить дыхание.       — А-ага, — сказал он, пару раз рукой хлопнув по кровати. — Ага… можешь поспать здесь. Все норм.       Джин сглотнул. Глубоко вдохнул. Забрался под одеяло к Намджуну, стараясь одновременно приблизиться к нему и сохранить дистанцию.       — Спасибо, — пробормотал он. Наволочка под его щекой была влажной, но он сделал вид, что не заметил этого, и осторожно коснулся спины Намджуна под футболкой. Тот на секунду напрягся, но потом расслабился, ослабев от прикосновения Джина, будто ждал его. — Я просто… не знаю… я слышал какой-то странный звук. Наверно, дом скрипит… и знаешь, как я на это реагирую, всегда пугаюсь очень…       — Ага, — приглушенно вздохнул Намджун в подушку. Он откинулся на руку Джина. — Ага. Все нормально. Я рядом.       — Да, — откликнулся Джин. Его глаза начали привыкать к темноте, и он мог увидеть, как съежился Намджун, так, что Джин не мог видеть его лицо. — Да, ты всегда рядом. Спасибо. Ты в этом хорош. Наверно… Не знаю, — он замолк, замер, — не знаю, учился бы я еще в универе, если бы ты не пригласил меня сюда, в этот дом. Ты хорошо умеешь… разбираться в подобных вещах.       О боже. О боже. Этого не стоило говорить? Боже, он сказал это, и Намджун снова свернулся калачиком, рвано вздохнул и закрыл лицо рукой. Джин вздрогнул и приготовился к худшему. А потом из темноты раздался голос Намджуна:       — Правда?       Окей. Что ж. Это было неожиданно.       — Да, — ответил Джин. — Боже, Джуни… — Ох, боже, он опять все портит. Прошло меньше года, и он стал называть Намджуна Джун-а, но, господи, Джуни казалось таким знакомым. Таким привычным. — …т-ты замечателен в этом. Все на тебя рассчитывают. Чихо в этом году уходит, так что ты главная опора дома, ты заслуживаешь доверия, и ты гений, и правда заботишься обо всех.       — Не знаю, смогу ли сделать это, — его голос прозвучал тихо в темноте. — Не знаю, смогу ли справиться. В смысле, не знаю, смогу ли стать президентом в следующем году. То есть… я ведь просто ребенок, Джин, я не… Я не знаю, что со всем этим делать, все смотрят на меня, и мне надо всем этим заниматься, и-и быть опорой, и принимать решения, и пытаться всех успокаивать…       Он не мог удержаться (как и раньше, это не было выбором. Это было единственным вариантом). Джин подобрался ближе. Обхватил рукой талию Намджуна. Прижался лицом к его шее, передавая тепло, жар своей привязанности, заботы, беспокойства, позволяя этому впитаться в самое существо Намджуна и растворить в нем все волнения.       — Ты прекрасно справишься, — пробормотал Джин в шею Намджуна. — Ты прекрасно справишься, Джуни. Порой будет трудно, но все в порядке. Ничего страшного, если не всегда будет легко, — он повернул руку. Нашел в темноте пальцы Намджуна. — И… и в любом случае у тебя есть я. Так ведь?       — Так, — выдохнул Намджун, слабо сжав руку Джина. — Да.       — Ты не один, — проговорил Джин. — У тебя есть я.       — Ага. — Вздох. Тишина. — Спасибо.       — Спи, Джуни.       — Окей.

* * * * * ДЖИН Вечер вторника, весенние каникулы

      Джин приходил в сознание медленно, осторожно, неуверенно. Голова болела. Грудь болела. Глаза болели. Руки…       Он моргнул, открыв глаза, мучительно разлепляя ресницы. Он лежал в комнате, которую не мог узнать, в незнакомой кровати, на нем было теплое и тяжелое одеяло, подушки были слишком мягкими, а комната тонула во мраке, но где-то позади него разливался мягкий свет лампы. Ему было тепло, сухо, уютно, и кто-то держал его за руку.       Он сделал вдох, чтобы заговорить, но воздух застрял в его горле, и вместо этого он закашлялся, согнувшись от боли в груди — и над ним склонился Намджун, крепче взяв его за руку, и заговорил что-то тихо, быстро, паникующе, но Джин не мог разобрать, что именно, из-за звука своих легких, пытающихся покинуть его тело.       Спустя сто лет он наконец смог отдышаться, горло и грудь все еще болели пульсирующей болью тысячи синяков, и он перекатился на живот, все еще крепко держась за руку Намджуна.       — Ох, — как всегда красноречиво прохрипел он.       — Ты в порядке, — раздался над головой голос Намджуна.       — Что случилось? — Джин помнил мороженое. Помнил Чимина на платформе. Помнил, как карабкался по лестнице, как ветер трепал волосы, помнил глухой звук, будто сунул голову в ванну.       — Ты чуть не утонул, вот что случилось, — рука Намджуна сжалась еще сильнее, и Джин почувствовал давление на плече — это лоб Намджуна, понял он. — Боже, Джин. Ты так сильно меня напугал. Больше никогда тебя и близко к воде не подпущу.       — Я… — теперь он вспомнил. Как сделал быстрый шокированный вздох в воде. Это было глупо, но он был так удивлен от невероятного холода на коже, пробирающего до костей, и сделал тот быстрый шокированный вздох и чуть не умер. — Я не собираюсь еще раз так рисковать. И теперь я в порядке.       — Ты не был в порядке, — тихо сказал Намджун в темноте. — Ты не дышал. Ты точно не был в порядке, Джин.       — Но теперь я в порядке, — повторил Джин, переворачиваясь на спину. Боже, как болела грудь. — Ты сделал искусственное дыхание?       — Ты заставил меня пройти курсы, когда я стал президентом, помнишь?       — Моя грудь болит так, будто по ней били миллионами молотов.       — Ты не дышал, — повторил Намджун, на этот раз крайне раздражительно. Он снова улегся рядом с Джином на боку, чтобы держать его за руку. — Я не могу просто…       — Все нормально, — Джин покачал головой. Провел рукой по лицу. — Спасибо. Правда. — Он взглянул в лицо Намджуна, мрачное и нечитаемое, и попытался улыбнуться, даже зная, какой дешевой и слабой выйдет эта улыбка. — Мой герой.       На минуту повисла тишина.       — Ты так сильно напугал меня, Джин.       А затем — в темноте и тишине, с болящими горлом и грудью, с глазами, все еще мутными от морской воды, и пальцами Намджуна в его руке — Джин вдруг ужасно, кошмарно, внезапно поразился тому, насколько сильно он скучал по Намджуну. По этому глупому ребенку. По этому рассеянному гению, по этому полному болвану-ботанику, отцу, который слишком волнуется и в то же время недостаточно думает, иногда быстро теряет терпение, а иногда имеет просто безграничное терпение, слишком много ругается, слишком много ест и слишком мало спит в нужное время, а его комната — зона бедствия, и Джин скучал по нему. Уже скучал, скучал заранее, он уже видел зияющую пропасть расстояния между ними на горизонте, и как бы ни болела его грудь, как бы ни першило горло, как бы ни жгло глаза, будущая дистанция причиняла больше всего боли.       — Я просто… — Джин сглотнул. — Я просто хотел бы, чтобы все так и осталось навсегда, понимаешь? — быстро сказал он, на всякий случай сжав ладонь Намджуна — всего лишь короткое движение успокоения. — Ни больше, ни меньше. Просто мы, дом и дети.       Тишина. Намджун повернулся к нему лицом, отвернувшись от лампы, так что Джин не мог разглядеть выражение его лица.       — Да, — наконец сказал он странно отдаленным голосом. Он неуклюже повернул руку, переплетая их пальцы. Осторожно. Неуверенно. — Ну… я никуда не уйду.       Джин закрыл глаза. Ничего не сказал. Просто лежал в тишине и скучал по Намджуну.

* * * * * ЮНГИ Четверг, день

      — Чимин.       — Я сплю, — раздался голос Чимина из кучи одеял, приглушенный и плаксивый. — Уходи.       Юнги раздраженно посмотрел на тарелку с рисом, водорослями и осьминогом в руке, будто она должна была помочь ему исправить все это. Господи, уже целый день прошел (черт, почти два дня — Джин упал в море во вторник, а сейчас было уже утро четверга), а Чимин все еще вел себя, как побитый щенок, с гримасой стыда и самоненависти он отказывался от еды и бо́льшую часть времени прятался в огромной кровати, которую им выделил Хосок, свернувшись в гнезде из одеял, подушек и чувства вины с телефоном и парой книг.       Иногда с ним случалось такое. Когда он плохо сдавал экзамены. Когда получал на свой танец чуть более суровую критику, чем обычно. Боже, Юнги все еще с содроганием вспоминал, как дом охватило грозовое облако самоненависти, когда учитель танцев Чимина предложил ему немного похудеть для выступления.       Обычно все остальные обитатели дома просто ждали пару дней (меньше, если все было очень плохо, больше, если Чимин все еще ел и вставал с постели), а потом приходили к общему мнению, что с них хватит, и переходили к тяжелой артиллерии, которой почти всегда оказывался Джин, вооруженный одеялом, детским мультиком и обещанием приготовить мясо на ужин.       Но сейчас был не тот случай, с которым мог бы справиться Джин. Он миллион раз сказал, что не злится. Миллион раз сказал, что это была его ошибка, что он сам поскользнулся и что в итоге он в порядке, так что все хорошо, и никто не должен винить себя, но Чимин все еще прятался в одеялах, измученный чувством вины, отказываясь от еды.       Юнги был влюблен в Чимина крайне смущающее количество времени еще до того, как они сошлись (еще до того, как они объявили всем об этом, неуверенно целуясь в спальне Юнги, когда Хосок закрыл их там, чтобы успешно заставить их поговорить), и все это время он знал, что это неотъемлемая часть Чимина. Черт, ведь именно тогда, когда Чимин первый раз пришел домой, выглядя так, будто увидел призрака, и заперся в их с Тэхеном комнате, Юнги понял, что это больше, чем братская привязанность.       — Тебе нужно поесть, — тихо сказал Юнги. Он всегда был плох в таких ситуациях, ужасно плох. Обычно поэтому Джин собирал, как головоломку, кусочки самоуверенности Чимина, а Юнги держался в стороне, чувствуя себя бесполезным. — Уже почти день прошел, Чимин, тебе нужно…       — Я сплю, — куча одеял слегка вздрогнула, когда Чимин перевернулся и уткнулся лицом в подушку. — И я не хочу есть.       Юнги вздохнул и поставил тарелку на столик, а потом неловко присел на край кровати. Прошелся рукой по волосам. Почесал затылок. Боже, что бы сделал Джин? Это был просто Джин — Джин не просто так был их мамой. Он знал, как лучше поговорить с каждым из них, как охладить буйный нрав Юнги, как успокоить беспокойного Хосока, как привести в себя Тэхена, как перенаправить Чонгука, когда он слишком увлекается, как усмирить Намджуна прикосновением, взглядом и тихим словом.       Юнги не мог поговорить с Чимином так, как это сделал бы Джин. У него не было нужных слов. Не было нужного голоса. Он просто был собой, и он до чертиков любил этого глупого самодовольного парня, и он не знал, что сказать… но все равно пытался.       Юнги поднял одеяло и проскользнул под него, путаясь в лабиринте запутанного хлопка, пока не нашел на дне кучи тепло Чимина. Под одеялом было неожиданно светло, хоть и душно: шторы были раздвинуты, и сквозь окно, выходящее на юго-восток, светило утреннее солнце, и ярко-белое одеяло было достаточно тонким и воздушным, чтобы пропускать внутрь свет.       Чимин лежал на боку, отвернувшись и сгорбившись так, что сердце Юнги сжалось. На нем была все та же голубая футболка, в которой он был во вторник, тонкая ткань была мягкой и уже помялась. Его волосы были взлохмачены, задняя часть шеи и кончики ушей немного порозовели (наверно, от тепла, а может, от слез, которым, понимал Юнги, он даст волю, только когда останется один), он подрагивал, уткнувшись в подушку.       Юнги мягко коснулся его, кончиками пальцев проведя по спине. Крепко задумался.       — Чимин, — тихо сказал он. — Чимин, милый. Никто на тебя не злится.       — Я злюсь на себя. — Боже, боже, его голос ломался. — Хен, это правда было так глупо, и Джин-хен чуть не погиб, и если бы я…       — Малыш. — Юнги приподнялся на локте и откинул одеяло, чтобы вдохнуть свежий воздух. — Малыш. Послушай. Это была ошибка. Случайность. Никто не злится, все в порядке, и тебе стоит простить себя. Всякое бывает. Да господи боже, Джин забыл Тэхена в зоне отдыха. Тэхен выкинул пиццу на крышу, и Намджун-хен чуть не свалился, доставая ее оттуда. Черт, да Намджун сжег плиту Джина. Мы все совершаем ошибки. — Он провел рукой по талии Чимина (твердой, мускулистой, подтянутой, боже, это каждый раз его цепляло) и, наклонившись, поцеловал Чимина в шею. — Все бывает. Ты не застрахован от этого. Все нормально. Ты человек.       — Это было глупо, — еще больше согнулся Чимин, звуча все более и более подавлено. — Это было глупо, и я должен был…       Юнги сжал талию Чимина. Потянул, перевернул его, держа мягко, чтобы Чимин мог отодвинуться, если очень захочет. Лицо Чимина порозовело и намокло от слез, глаза были закрыты, рот сжат, и боже, боже, вот здесь, сейчас Чимин был самым красивым, что Юнги видел в своей жизни. Так что он наклонился. Глубоко вздохнул. Поцеловал дорожки слез в уголках глаз Чимина, поцеловал его веки, поцеловал напряженную складочку беспокойства между бровями.       — Ты зануда, — выдохнул Юнги в кожу Чимина, скользя рукой по краю его футболки, чтобы осторожно коснуться пальцами его кожи. — И идиот. И дурак.       Чимин издал еле слышный звук в глубине горла и сильнее зажмурился.       — И я люблю тебя, — выдохнул Юнги в рот Чимина. — Ты прекрасен. Ты — это ты. У меня бы не было другого тебя. То есть, черт… — он слегка ущипнул самое мягкое место на талии Чимина, хотя не то чтобы там было много мягких мест. — Иногда ты делаешь ошибки, но иначе нам бы пришлось расстаться, потому что у меня бы не было ни малейшего шанса заслужить тебя. Ты должен быть хоть немного идиотом, чтобы быть со мной.       — Хен…       — Не надо, — Юнги приподнялся, наклонился и осторожно поцеловал Чимина в щеку, пробуя на вкус его соленые и сладкие слезы. Он поцеловал его в висок, в ухо, осторожно провел зубами по мочке уха, а затем спустился к его челюсти. — Не надо винить себя. Пожалуйста, не надо. Никто не злится на тебя, все в порядке, я люблю тебя и волнуюсь.       Чимин вздохнул и приподнял подбородок, открывая горло, и обхватил руками плечи Юнги.       — Извини, что заставил тебя волноваться, я не… ау! — Его глаза распахнулись, и он обиженно уставился на Юнги, хлопнув рукой по тому месту на горле, где Юнги его укусил. — Зачем ты…       — Прекращай извиняться, — прорычал Юнги, убирая руку Чимина, чтобы поцеловать там, где он осторожно укусил его кожу на горле. — Ты не должен извиняться передо мной, идиот. Просто… боже, дай мне уже попытаться помочь тебе почувствовать себя лучше, ладно?       — Я не заслуживаю того, чтобы чувствовать себя…       — Если хочешь, чтобы я остановился, — перебил его Юнги, прижимаясь губами к горлу Чимина, — скажи. Если ты действительно, действительно хочешь, чтобы я остановился. Если тебе нравится, но ты думаешь, что не заслуживаешь этого, тогда просто… молчи, ладно? — он поднял взгляд. — Хочешь, чтобы я остановился? Только честно.       Чимин посмотрел на него и рвано выдохнул.       — Нет, — наконец сказал он. — Нет, я… я не хочу, чтобы ты останавливался.       И Юнги просто наклонился к нему. Прижался губами к его рту, языком проскользнул между его зубами, чтобы лизнуть его и попробовать на вкус. Он и раньше целовался, Чимин не был первым, с кем он поцеловался, но Чимин был первым, кто мог довести его до безумия вот так просто. Может, дело было в его вкусе. В его запахе. В том, как он облизнул губы и вздохнул, когда Юнги кончиками пальцев проскользнул под кромку его пижамных штанов.       — Боже, малыш, — рука Юнги скользнула по бедру Чимина, чувствуя жар и нетерпение на его коже. — Уже?       — Ты правда… — у Чимина перехватило дыхание, когда Юнги взял его в ладонь, легко обхватив длинными пальцами. Он закрыл глаза, одной рукой схватившись за простыню. — Т-ты правда хорошо целуешься.        — М-м, — Юнги присел. Поднял футболку Чимина до груди, чтобы изогнуться и прижаться поцелуем, открыв рот, к его неброским грудным мышцам, и начал медленно и осторожно двигать рукой в штанах Чимина. — Мы еще ничего такого не делали. И вместе только несколько месяцев. Представь, в чем еще я могу быть хорош.       Чимин отчаянно застонал и зарылся рукой в волосах Юнги.       — Я даже не… ах… — он сглотнул, подаваясь бедрами в рваном движении, которое почему-то все же было плавным и идеальным, словно танец. — Я даже не знаю, о чем еще думать, б-боже… хен…       — Когда я выпущусь, — сказал Юнги, легко поворачивая руку так, что глаза Чимина закрылись, а губы приоткрылись, чтобы выдохнуть в ответ, — я собираюсь работать с Чихо-хеном. Найду жилье. Можешь ночевать у меня, если захочешь. Когда захочешь. — Чимин застонал и вздрогнул, еще больше раздвигая колени, давая доступ Юнги. — Мы можем узнать еще много нового.       — Н-например? — Черт, Чимин так очаровательно сильно пытался держать себя в руках. Юнги был уверен, что если Чимин расслабится, то кончит за пятнадцать секунд, но он боролся с собой, пока совсем не сходил с ума, чуть ли не бредил, и только тогда отпускал себя.       — Например, я мог бы трахнуть тебя, — проговорил Юнги в грудь Чимина. Он осторожно прикусил кожу и сжал руку, слегка ускоряя ритм. — Например, ты мог бы трахнуть меня. У тебя классный член… Я мог бы оседлать тебя, понимаешь? — Он принял вздох Чимина за поощрение и наклонился, оставляя горячую мокрую полосу над одним из сосков, одновременно проводя большим пальцем по головке. — Я много думал об этом.       Он не был уверен, что довело его до пика: (немного) грязные разговоры, движение его пальца, смущающее признание, жар его рта над соском Чимина, а может, все это вместе — заставляя Чимина кончить, дрожа и пульсируя в руке Юнги, изливаясь на живот, изгибаясь и выдыхая стон, такой глубокий и тяжелый, что звучал он почти как рыдание.       Минута или две прошли в тишине, нарушаемой только звуками губ Юнги на коже Чимина, прерывистое дыхание Чимина замедлялось и успокаивалось после оргазма.       — Господи, — наконец, сказал Чимин слабым голосом. Он поднялся на руках, чтобы прислониться к изголовью, и неловко облизал губы, протирая сперму на животе.       — Ага. Ладно. Думаю, звучит неплохо.       Юнги перевернулся и схватил пару полотенец, бросая их Чимину, чтобы тот вытер руку.       — Оседлать, значит? — грубо усмехнулся он. — Я слышал, что это весело. Для обоих.       Щеки Чимина порозовели, и он прикусил губу, сосредоточившись на вытирании.       — А-ага. Да. Наверно… Думаю, я не против узнать все это. Об обеих сторонах, — он откинул голову и глубоко вздохнул. — Ладно. Ты прав. Мне лучше.       — Лучше настолько, чтобы поесть?       Чимин скривился и открыл рот, но тут его желудок угрожающе заурчал. Он захлопнул рот, стиснув зубы, щеки его покраснели от смущения.       — Да, — сказал он. — Ладно, окей. Я бы чего-нибудь поел.       Юнги улыбнулся и небрежно поцеловал Чимина в висок.       — Уверен, что еда, которую я принес полчаса назад, уже остыла, — сказал он, перекатываясь, чтобы слезть с кровати. — Пойду принесу что-нибудь свежее, ладно? — он поднялся и остановился. — Как насчет того, чтобы одеться? Выйти и поесть в столовой? Думаю, Тэ и Чонгук снова играют в Марио Карт. Можем к ним присоединиться.       — Да, — Чимин перевернулся на живот. — Окей, ладно.       Юнги остановился, чтобы вымыть руки в ванной, а потом вышел в гостиную (Чонгук и Тэхен были поглощены Марио Карт, Хосок бросил на Юнги удивленный взгляд через спинку дивана), прошел мимо столовой и вошел на кухню.       — Эй, — позвал он через плечо, высыпая в мусорку рис и водоросли, потом поставил тарелку в раковину и открыл ящик, чтобы найти свежую еду. — Где Джин с Намджуном?       — Ты только что разминулся с ними, — донесся голос Хосока из гостиной поверх возмущенных криков Тэхена, который столкнулся с синей ракушкой. — Они только что в магазин ушли. Как там Чимин?       — Лучше, — Юнги наполнил тарелку рисом. Положил немного тунца, водоросли, взял пару палочек и направился обратно в столовую. Он поставил тарелку и…       — Намджун-хен оставил свой кошелек? — крикнул он, подбирая со стола черный кожаный прямоугольник.       — Может, это мой, — ответил Чонгук. — Проверь удостоверение.       Юнги пожал плечами и открыл кошелек, чтобы вытащить карточку. Это точно принадлежало Намджуну: тут был GPS-стикер, который пронзительно запищал, когда он открыл кошелек, наверно, Намджун как раз понял, что забыл его и включил приложение на телефоне. Фото на удостоверении Намджуна было абсолютно ужасным, просто потрясающе: он выглядел так, будто гулял всю ночь напролет, его глаза были широко раскрыты, будто в попытке не заснуть, но в итоге выглядел так, будто прошел через что-то очень незаконное и очень страшное.       Входная дверь открылась, и послышались звуки Намджуна, перешагивающего порог, как раз когда Юнги начал вставлять удостоверение в прозрачный кармашек…       Погодите.       Погодите-ка, мать вашу.       Что за херня? Что еще, мать вашу, за херня? Это же, мать вашу, просто невозможно. Юнги посмотрел на удостоверение так, будто оно оскорбило его мать — в ушах зашумело от вдруг забившегося сердца, в затылке застучал пульс, зрение помутилось, и все его чувства усилились в попытке доказать, что его глаза ошибаются. Этого… этого просто не могло быть.       Но нет. Правда была прямо у него перед глазами. Он был охренительно глуп последние три гребаных года, чтобы все понять.       Намджун проскользнул по половицам в столовую и улыбнулся, увидев в руках Юнги кошелек.       — А, слава богу, — выдохнул он, шагнув вперед и протянув руку. — Я уж думал, что оставил его на пирсе или еще где…       — Хен, — сказал Юнги, не поднимая глаз. В дверях столовой появился Чимин, щеки его все еще слегка розовели после их слегка непозволительных действий.       — Не называй меня хеном, — бросил Намджун, останавливаясь рядом с ним, держа руку на кошельке. — Да брось, приятель, Джин ждет в машине, отдавай кошелек, нам нужно…       — Хен, — повторил Юнги, поднимая взгляд и смотря на Намджуна с такой яростью, что буквально пригвоздил его к полу. — Когда ты планировал рассказать нам, что ты младше Хосока?       Повисла тишина.       — Что за хрень? — раздался голос Хосока из гостиной.       Прошло несколько очень сложных минут, в основном, заполненных криками Юнги, пока в столовую не вошел Джин и не сказал:       — Я могу объяснить.       Все повернулись — и Джин улыбнулся, нервно и неловко, поднимая руки в умиротворяющем жесте.       — Я могу все объяснить, — повторил он. — Это не так уж сложно.       — Что, мать твою, — выплюнул Юнги, — тут вообще нужно объяснять? Намджун-хе… Намджун с первого дня врал нам всем… — он замолчал и посмотрел на Джина, который подошел и сел рядом с Намджуном. — Подожди, ты знал? Все это время ты знал?       Джин пожал плечами и откинулся на спинку стула.       — Конечно, я знал, — мягко сказал он. — Джуни не может водить. Кто, по-твоему, возил его в транспортный отдел?       — Я звал тебя хеном три гребаных года, — простонал Юнги, утыкаясь лбом в стол. — Ты позволил мне называть тебя хеном…       — Он просил вас не звать его так, — вставил Джин, выгнув бровь. — И тебя, и Хосока. Каждый раз. Не его вина, что вы не слушали.       — Он мог сказать нам, сколько ему лет, — пробормотал Хосок себе под нос, проведя рукой по лицу.       — Это неловко, — наконец, подал голос Намджун. Он поднял взгляд, щеки его были красными. — Ясно вам? Это неловко. Я поступил в университет в шестнадцать, и все надо мной смеялись, так что я просто… позволил людям думать что угодно, понятно? Я просил вас не звать меня хеном, и вообще это правило дома, что мы все обращаемся друг к другу по именам…       Юнги усмехнулся.       — И кому же в голову пришла такая замечательная идея?       — Мне, — сказал Джин.       Все повернулись, чтобы взглянуть на него, кроме Намджуна, который просто смотрел на свои руки, сцепленные на коленях.       — Что? — спросил Тэхен, выражая общую мысль.       Джин пожал плечами. Вздохнул.       — Это было еще до того, как вы появились. Президент-основатель, У Чихо… когда он выпускался, Джуни выбрали новым президентом. Ему было девятнадцать, и он волновался, что никто не будет слушать его, так что я предложил ввести правило дома, чтобы все обращались друг к другу просто по именам. Раз уж мы все равны, — добавил он, смотря на Юнги.       — Это правда? — тот со злостью поднял глаза, пытаясь заставить Намджуна посмотреть на него. — То, что говорит Джин-хен, — правда, Джуни?       Но тут раздался шум, похожий на выстрел, и все подскочили. По столу сильно хлопнула ладонь, возможно, даже сильнее, чем Юнги несколько минут назад.       — Нет, — спокойно сказал Джин, держа руку на столе перед собой. Кончики его ушей порозовели. Глаза потемнели. Возможно, это был первый раз на памяти Юнги, когда он выглядел угрожающе. — Зови его Намджуном. Если он не против, можешь звать его Намджун-а или Джун-а. Но никто, — продолжил он, переводя взгляд с одного на другого с жаром и тяжестью, — не будет называть его Джуни. Кроме меня.       Он сделал глубокий вдох. Отодвинул стул. Встал. Наклонившись, выдернул кошелек Намджуна из неожиданно ослабших рук Юнги и подтолкнул Намджуна в плечо.       — Он все еще президент, — спокойно сказал Джин, опустив глаза. — Вы голосовали за него. Вы поверили в него. Он не подвел вас. Он даже не врал вам, вы просто не обращали внимания. Вам некого винить, кроме себя самих. Давай, Джуни. — Намджун поднял глаза, и Джин улыбнулся, мягко сощурившись. — Пойдем в магазин. Я собираюсь вечером приготовить мясо.       Намджун в тишине поднялся. В тишине вышел за Джином из столовой. Тишину нарушили только звуки того, как Джин и Намджун обулись, открыли дверь, закрыли дверь. Захлопнулась дверь фургона. Завелся двигатель.       Прошло несколько минут.       — У меня одного ощущение, — задумчиво сказал Тэхен, прерывая тишину, — что это Джин-хен здесь главный?

* * * * * НАМДЖУН Утро пятницы

      В пятницу утром Намджун проснулся под стук дождя за окном и перевернулся. Сонно ткнул рукой в бок Джина.       — Эй. Джин.       — М-м, — Джин зажмурился.       — Я хочу домой.       Джин сонно вздохнул и перевернулся, упираясь лбом в пространство между шеей Намджуна и его плечом.       — Это был долгий отпуск, — невнятно пробормотал он слабым и грубым ото сна голосом. — Ага. Да. Поехали домой. Но… — Намджун почувствовал движение на шее и понял, что это ресницы Джина защекотали его кожу, когда он открыл глаза. — Может… чуть позже, — он снова закрыл глаза и немного поерзал, поудобнее устраиваясь на плече Намджуна. — Сначала еще посплю.       — Ладно, — сказал Намджун, неловко похлопывая Джина по плечу. — Да, поспи еще.       — М-м, — Джин положил руку на талию Намджуна, его дыхание снова замедлилось, когда он снова погрузился в сон. — Спасибо, милый.       — Ладно, — снова сказал Намджун.

* * *

      Уже стемнело, когда Джин подъехал к дому Бета Тау Сигма.       В машине было тихо: Юнги почти ничего не говорил с вечера четверга, Тэхен с Чонгуком шептались над своими играми, Чимин с Хосоком спали. Движение на дорогах в пятницу днем не было таким плохим, поэтому они доехали за пять часов вместо восьми, и на этот раз Джин всех пересчитал, прежде чем покинуть зону отдыха.       Тэ и Чонгуку поручили выгружать багаж, Юнги, Хосок и Чимин должны были разнести все по комнатам, Джин отправился на кухню, чтобы что-нибудь приготовить, а Намджун пошел к почтовому ящику, чтобы взять почту. Все было хорошо. Так… так по-домашнему, размышлял Намджун, после почти недели какой-то странной фигни, после того, как он чуть не до смерти испугался, а Юнги потерял контроль, и все стало так странно. Но они вернулись, и все вернулось в норму, и что сказал Джин?       Я просто хотел бы, чтобы все так и осталось навсегда. Ни больше, ни меньше.       Намджун начинал задаваться вопросом, хотел ли он того же самого? Особенно это «ни больше» — тем утром Джин вздохнул у его шеи и сказал: «Спасибо, милый», — и Намджуну так сильно это понравилось, что было почти больно. Если бы Джин мог когда-нибудь вернуть то самое чувство комфорта и дома, но… но Намджун просто задавался вопросом, вот и все.       Дома было хорошо. Проверять почту было хорошо. Возвращаться к привычному было хорошо.       На кухне Джин в своем фартуке с надписью МАМА ГОТОВИТ начинал кипятить воду для рамена, когда Намджун бросил на стол огромную стопку почты.       — Тут есть кое-что для тебя, — сказал он, перекидывая пару каталогов и желтый конверт через стол к Джину. — Кажется, остальное — мусор, но надо проверить.       — Ага, — рассеянно сказал Джин, добавляя в воду кунжутное масло, а потом взял несколько писем со своим именем на конвертах.       Через минуту вода закипела, и наверх начал подниматься пар. Чимин и Хосок ввалились на кухню и начали копаться в холодильнике, за ними проследовал Юнги, засунув руки в карманы.       — Эй, — сказал Юнги, глядя на плиту. — Ты опять оставил Джуна присматривать за плитой? После того раза?       Джин просто смотрел на конверт в своих руках. Конверт был немного потрепан, будто застрял в почтовой сумке, и он просто смотрел на него. Намджун взглянул на конверт, а потом в лицо Джина, отвлекшись от перебирания почты, накопившейся за неделю, — в основном, мусора, счетов, чего-то из библиотеки, что выглядело как уведомление о просроченных книгах, которые, Намджун был уверен, лежат где-то в его комнате, — и кивнул.       — Открывать собираешься?       — Да, — быстро сказал Джин. Он пощупал конверт, сжав пальцы на углах, а потом, наконец, разорвал его. — Да, я открываю, я просто…       Он вытащил письмо и развернул его. Пустой конверт выскользнул из его пальцев, но он, казалось, не заметил этого. Он перевернул первую страницу и принялся за вторую, быстро перебегая глазами по словам.       — Джин. Что там? — Намджун отложил почту на стол.       — Меня… — Джин сглотнул. Посмотрел на первую страницу, на вторую, снова на первую. — Меня приняли. Пригласили. В одну из самых престижных пост-докторских программ. В… — он побледнел. — В столице.       Намджун почувствовал, как его легкие предательски сжались.       — Типа в Сеуле? Это… Это не так далеко, мы можем…       — Нет, — перебил Джин, не отрывая взгляда от письма. — Не в Сеуле. В Вашингтоне. Меня приняли в пост-докторскую программу FDA, Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов. В Соединенных Штатах.