Beta Tau Sigma

ДЖИН 8 мая

      Уже в который раз за свою жизнь Джин проснулся с восходом солнца.       Он не мог вспомнить, когда последний раз высыпался. (Нет, мог: последний раз это было в Йосу перед тем, как они выехали домой, Намджун забрал почту, и Джин открыл желтый конверт. С тех пор прошло уже несколько недель). Даже сейчас он был измучен и растерян, и когда солнце через окно засветило ему в глаза, он застонал, перевернулся, уткнулся лицом в подушку и перебросил одну руку через плечо человека, лежащего в кровати рядом с ним.       Это была странная неделя, странный месяц и… странный год, серьезно, вся эта странность днями, часами, минутами накапливалась, пока не рухнула под собственным весом, словно карточный домик от дуновения ветра, и теперь он не знал, что делать с ее остатками. Он думал, что последние четыре года все было стабильно… но это было не так.       А может, он просто не видел всей картины. Может, он видел каждый знак в отдельности и думал о чем-то другом, может, каждое произнесенное им слово было безобидным, хотя подсознание его кричало по ту сторону метафорического звукоизоляционного стекла. Может, это все было так странно, и он просто не понял, что это было.       Стоп. Погодите-ка. Минуточку. Чего?       Джин отдернул руку и встревоженно подскочил. Боже, на нем… на нем не было футболки, где его футболка? Но, возможно, более важно: где его штаны? Ничего из этого не предвещало ничего хорошего. Все это было плохо.       Шестеренки в его голове вращались в попытке вспомнить, как вообще он проснулся вот так: в своей комнате, в своей постели, под своим одеялом… прижимаясь к прохладной коже кого-то другого, уткнувшегося в подушку, будто спрятавшись от солнца.       Джин осторожно приподнял одеяло. Что ж, ладно. Небольшое облегчение. По крайней мере, трусы все еще на нем.       За дверью послышались шаги. Шипящий шепот. А затем стук, осторожный стук в дверь.       — Сегодня национальный День родителей, — пропел Чимин из-за двери. — Просыпайтесь и принимайте свой праздничный завтрак!       Джин вздохнул. Уставился на дверь. Посмотрел вниз на другое тело в своей кровати — и события вчерашнего дня сбили его, словно поезд.

* * * * * НАМДЖУН 7 мая

      — Твою мать, — раздался голос позади него, выдохшийся и напряженный. — Мать твою, Джун-а, у меня слишком короткие ноги, чтобы поспевать за твоей тупой задницей…       — Я ухожу, — крикнул Намджун через плечо, согнувшись и ускоряя шаг, засунув руки в карманы толстовки. — Не… да не иди ты за мной, я никуда особо не собираюсь, так что просто оставь меня.       — Ты даже не представляешь, — выдохнул Юнги, задыхаясь, когда схватил Намджуна за локоть, чтобы развернуть его, — как сильно я хочу оставить тебя. Но, к сожалению, я встречаюсь с настоящим ангелом в людском обличии, и он решил, что кто-то должен пойти за тобой и не дать тебе драматично упасть в самую глубокую черную дыру в гребаной вселенной.       — Я не собираюсь…       Юнги уставился на него, тяжело дыша и покраснев от свежего весеннего воздуха, волосы растрепались на ветру, но все же он выглядел как одно из самых страшных явлений, что доводилось видеть Намджуну.       — Не собираешься что? — спросил Юнги, поднимая руку, будто собираясь ударить Намджуна по руке. — Убегать, как идиот? Устраивать дурацкую сцену? Объяснять свои поступки, как гребаный взрослый?       Намджун скривился, осознавая, насколько это раздражало.       — Уж кто бы говорил.       — Я уже справился с этим, — многозначительно сказал Юнги, ткнув Намджуна в грудь указательным пальцем. — А теперь я страдаю от этого, так что всем сердцем рекомендую. — Он посмотрел на Намджуна. — Что, мать твою, это вообще было?       Юнги бежал за ним почти два квартала, пробираясь дворами, чтобы догнать его, когда он свернул на другую улицу, и теперь они стояли на углу Греческой улицы, ссорясь из-за… боже, боже, кто теперь вообще разберет, из-за чего они ссорились? Казалось, последний месяц весь дом Бета Тау Сигма состоял из ссор, а теперь этот дух последовал за Намджуном в весенний воздух, а Намджун и так еле справлялся с ним в границах своей спальни.       (Он не смог с этим справиться, прошептал предательский голос в голове. Даже несмотря на то, что эта ссора захватила всю его жизнь, он не мог справиться с этим, он все еще искал утешения в близости Джина и все еще не мог справиться с этим).       — Я не… — Намджун закусил губу. Зажмурился. Протер лицо двумя руками. — Мне просто нужно было уйти оттуда. Джин Хесан был вице-президентом Тау Дельта, когда четыре года назад все развалилось, и с тех пор я не…       — Ты ничего не говорил, — перебил Юнги, — ни о какой политике дома. Все это было о Джине-хене. Каждое хреново слово. Так ты мне ответишь или как? Что, мать твою, это вообще было?       — Я не знаю, — Намджун поморщился, понимая, что это не совсем так, но он не мог думать, что все это правда. — Я не… я не знаю, хен. Джин уезжает, но он был рядом со мной четыре гребаных года, и я… я думал, что мы… я… что у нас больше времени. Черт, это… Такое ощущение, будто у меня почву выбили из-под ног, не знаю. Не знаю, могу ли я это сделать, — он посмотрел на тротуар: бетон потрескался от медленной силы корней деревьев и времени. — У меня всегда был Джин. Всегда. Я не знаю, смогу ли я это сделать.       — Погоди, — Юнги провел рукой по волосам и ухмыльнулся, немного неуверенный, но в основном, странно обрадованный. — Нет. Погоди. Намджун, тебе… тебе нравится Джин?       — Ага, — сказал Намджун. Потом затряс головой так быстро, что его волосы взлетели. — Нет! Нет. Черт. Я не знаю.       Юнги уставился на него.       — Оу, бро, — медленно сказал он. — Да ты влип.       Намджун низко и мучительно застонал, присел на корточки и накрыл голову руками, будто попал в зону внезапного землетрясения.       — Я так влип, хен. Я так сильно влип.       Юнги пару раз ударил ногой землю, так неловко и неуверенно, как, наверно, первый раз в жизни.       — То есть… я хочу сказать прямо, мы все думали, что вы вместе, ну типа… многие годы…       — Я знаю, — простонал Намджун в землю.       — Типа… вы двое всегда вместе и…       — Мы двое в правлении, — настаивал Намджун приглушенно. — Мы и должны проводить вместе много времени. Так это и работает. Только так и работает.       — Бро. Да брось. Он знает, где твой кошелек, даже если ты сам не знаешь.       — Все знают, где мой кошелек, даже если я не знаю. Я никогда не знаю, где мой кошелек.       — Джин держит твой кошелек у себя, — сказал Юнги почти на автомате, а потом замолк. Впервые он видел Намджуна растерянного, не в своей тарелке. Это было странно и непривычно. — Джун-а, серьезно… ты буквально его жена.       Намджун поднял голову и посмотрел на Юнги.       — Прости?       — Ну, или он твоя жена, не знаю, — сказал Юнги, закатив глаза. — Черт, ты не видишь, как он смотрит на тебя? Это отвратительно. И даже не заставляй меня говорить, как ты сам смотришь на него.       — Мы просто смотрим друг на друга, тут нет ничего особенного… — О, блин. Черт. Вообще-то, было что-то в том, как Джин смотрел на него: губы слегка приоткрыты в почти что улыбке, глаза прищурены, будто он одновременно удивлен, восхищен, горд и взволнован — и это заставляло его рот пересохнуть. Он всегда думал, что это от нервов. Он всегда думал, что у Джина больше жизненного опыта, и что Джин знает больше него. — Черт.       Юнги вздохнул. Почесал переносицу.       — Теперь ты знаешь, что должен делать?       Намджун простонал и поднялся на ноги, сунув руки в карманы джинсов.       — Взять себя в руки и дать Джину принять решение самому, — сказал он. — Такой у меня был раньше план, честно говоря. То есть… я не… Я раньше никогда не был с парнем, — выпалил он, избегая взгляда Юнги, — и может, это просто дурацкая влюбленность. А что если я просто, я просто свою территорию защищаю, потому что он уезжает, я не могу просто сказать, типа: «Эй, Джин, ты меня возбуждаешь, давай ты не поедешь в Америку, и мы займемся любовью», или типа того, это нечестно и отстойно, и я даже не знаю, нравлюсь ли ему…       — Да господи, блядь, боже, — перебил его Юнги, драматично простонав. — Ты серьезно ждешь, что я поверю, что эти ваши отвратительные переглядывания начались месяц назад? Территорию защищаешь? Джун-а, он упал в воду, и ты нырнул за ним быстрее, чем мы моргнуть успели. Ты написал нам всем, пытаясь сделать гребаное Рождество для него более волшебным. На Хэллоуин ты чуть не побил Джин Хесана просто потому, что Джин немного расстроился после встречи с ним.       — К чему ты…       — Чувак, — Юнги положил руки на плечи Намджуна, расправляя их и глядя ему в лицо. — Послушай того, кто до смущающего хорошо разбирается в этой фигне: ты влюблен в Джина типа… многие годы. Серьезно.       — Ничего не могу сказать, — вяло запротестовал Намджун. — Он уходит, это странно, и все равно…       Юнги встряхнул его.       — Твою мать, чувак, слушай… — Он посмотрел по сторонам, подбирая слова. — Ладно, слушай… Представь, что ты уходишь, окей? А Джин по уши влюблен в тебя, о чем ты не знал. Ты захочешь, чтобы он тебе признался, пока ты не ушел? Типа да, окей, это будет странно и все усложнит, но… но разве ты не хотел бы все знать?       — Я… — Намджун отступил назад, качая головой. — Я не знаю. Мы с Джином разные люди, только потому что…       — Подумай об этом, — перебил Юнги, вздохнув и раздраженно провел рукой по волосам. — И не будь таким охренительно тупым, окей? Я два года тупил, и это было отстойно, но теперь все хорошо, — он пожал плечами. — Я иду обратно. Вся эта заварушка отвлекла меня от дел.       — От учебы, — сказал Намджун. — Я понимаю.       — Не, — Юнги сверкнул зубастой улыбкой и кошачьим прищуром. — От минета.       — Ох. Погоди, а кто из вас… — Намджун прервался, отчаянно замахав рукой. — Нет. Нет, не слушай меня. Не хочу знать…       — Вот что я тебе скажу, — ответил Юнги через плечо, развернувшись на каблуках в сторону дома. — Сначала сам узнай, каково это, а потом, может, и поговорим.       Намджун глубоко вздохнул и закрыл лицо руками. Любить Джина — это одно, но боже, боже — сосать член? Сможет ли он сделать это? Игнорируя большой вопросительный знак, нависший над всей ситуацией (ответит ли вообще Джин на его чувства?), сможет ли Намджун справиться с тем, что его может ожидать? Ему надо будет поцеловать парня (Джина, но все еще парня). Наверно, придется потрогать чужой член, а это так неловко. (Член Джина, но все равно — чей-то чужой член). Придется… придется выучить много всякого, о чем он никогда раньше не задумывался, и боже, готов ли он к этому?       Из-за облаков вышло солнце. Ветер растрепал его волосы. Где-то кто-то орал что-то неразборчивое.       Намджун все еще не был уверен. Но у него в животе все скрутилось, руки сжались в кулаки, и над ним повис этот огромный знак вопроса, более важный, серьезный и пугающий, чем идея о том, что ему придется сделать, если Джин вернется. Страшнее было думать, что все это безответно. Страшнее было думать, что Джин так и уедет, не узнав. Страшнее было думать о Джине в Америке, пытающемся сориентироваться в Вашингтоне без Намджуна, который бы мог спросить у прохожих, прочитать указатели и сделал бы кучу стремных фоток со всеми памятниками.       Вес вопросительного знака над ним был слишком большим, чтобы его выдержать.

* * *

      Когда он вернулся в дом, уже почти стемнело. Даже после того, как Юнги ушел домой заканчивать, э-э-э, что бы он там ни делал, Намджун не мог заставить себя пойти следом.       Что если Хесан все еще здесь? Еще в феврале Намджун выяснил, что на Рождество Джин говорил о тех долгих отношениях именно с Хесаном, но когда в их душе обнаружился двоюродный брат Джина, теория пошатнулась. Он не думал об этом, он полагал, что все выводы, к которым он пришел в те ужасные лихорадочные выходные, были ложными… но, очевидно, не все.       Мы долгое время были вместе, сказал Хесан тогда, стоя на крыльце. Когда Намджун открыл дверь, Хесан и Джин стояли так близко, они был так близко, они… они целовались (что было больно) и, несмотря на то, что Намджун видел, как напряглись плечи Джина, будто он не хотел этого, он не мог сказать, что из этого было правдой.       Джин был… окей, может, не геем, но он уже раньше встречался с парнем. Он любил парня, они встречались шесть лет, и их расставание было настолько болезненным, что он не искал отношений в течение следующих четырех лет. Кулаки Намджуна сжались сами по себе. Четвертое правило: Не ссориться с Ким Сокджином. Они придумали это правило после особенно мучительного опыта с новичками, которые отказывались считать Джина такой же неотъемлемой частью братства, как каркас дома, штукатурку на стенах и кухню, скрепляющих все воедино.)       В его голове все еще горел вопросительный знак, но слова Юнги горели ярче. Разве ты не хотел бы знать все?       Он бы хотел, но он не был Джином. Хотел бы Джин знать? Хотел бы Намджун отпустить Джина, не сказав ничего? (Насколько же он был эгоистичным, серьезно, здесь, сейчас, с Джином на кону).       Под его рукой отворилась дверь. В доме было неестественно тихо. Быстрый взгляд на прихожую сказал ему, что большая часть жителей дома отсутствовала: не было высоких красных ботинок Юнги, рабочих ботинок Чонгука, которые он таскал везде и всюду, не было сандалий Тэхена — а на кухне был включен свет. Он повесил свою толстовку. Стянул обувь.       Решил ничего не говорить.       Когда он поднялся по лестнице наверх, он почувствовал себя так, будто шел на собственную казнь. Он не мог ничего сказать. Не мог. Решение должен был принять Джин и только Джин, и Намджуну было достаточно сложно осознать, что он не может отступить. Это было бы нечестно: Хесан стоял там, на крыльце, и говорил, что хочет вернуть Джина, скучает по нему, не хочет, чтобы он уезжал… И Намджун не мог не думать, что если он скажет сейчас, то будет не намного лучше него.       В тот же миг, когда Намджун коснулся ручки двери своей спальни, раздался тихий щелчок. Когда он остановился, повернулся и поднял взгляд, прямо перед ним был Джин, стоящий на пороге своей спальни, держась за ручку двери с забавным выражением лица. На нем были… боже, на нем были свободные пижамные штаны, черные плотные носки и та дурацкая красная футболка, которая когда-то принадлежала Намджуну, та самая, которая открывала ключицы Джина. (Ключицы Джина, те самые, что уедут с ним в Америку). Джин открыл рот…       — Мне надо поговорить с тобой кое о чем, — сказал Джин в то же самое время, когда Намджун сдался и сказал: «У тебя есть минутка?»       — Окей, — тупо сказал Намджун, в то же самое время, когда Джин сказал: «Да».       Несколько секунд они смотрели друг на друга. Намджун на пробу открыл рот, чтобы проверить, не скажет ли Джин что-нибудь. Джин просто сжал губы в линию и кивнул ему, чтобы он заговорил первым.       — Мне надо поговорить с тобой, — сказал Намджун, повторяя слова Джина. Пять секунд назад он был уверен, он был так сильно уверен, а теперь Джин стоял перед ним через коридор, и его решительность полностью улетучилась.       — Да, — неловко сказал Джин. — Мне… да, мне тоже надо с тобой поговорить.       Черт. Черт. Джин принял решение и… наверно, так будет лучше. Так он не будет на него влиять, он просто… Просто убедится, что Джин все знает.       — Можно сначала я скажу?       Джин, засомневавшись, пожал плечами.       — Да, ты… конечно.       — Слушай, — сказал Намджун, чувствуя, как учащается пульс под кожей. — Слушай, я знаю, что эта пост-докторская программа в Вашингтоне действительно… Это правда хорошая возможность для тебя. Я понимаю. Я рад за тебя. Серьезно.       — Спасибо, — тихо сказал Джин. Его рука дрогнула на дверной ручке, будто он не мог решить, хочет закрыть дверь или нет, хочет ли остаться в коридоре с этой разрушительной силой неловкости Намджуна, ударившей его в лицо. — Знаешь…       — Погоди секунду, — Намджун отчаянно замахал рукой. Это убивало его. — Прости, я… мне надо сказать это, и я не знаю, смогу ли, и если нет… если я сейчас не скажу это… Понимаешь? Я просто…       — Ты в порядке?       Когда Намджун поднял взгляд, Джин был… боже, это был тот самый взгляд, прищуренные в любопытстве глаза и улыбка с поджатыми губами, а еще то, как он слегка приподнял подбородок, когда смотрел на него. Это был тот самый взгляд, который в какой-то момент начал сводить его с ума в прошлом году (а может, даже еще раньше), тот самый, который выбивал из него все слова, который напомнил ему, что при всех его словах, мыслях, метафорах и философии Джин все еще был старше него. Что Джин больше знал. Что Джин мог посмотреть на него и прочитать его настроение так легко, будто читал ингредиенты на упаковке с хлопьями.       — Отлично, — соврал Намджун.       — Ладно, — медленно сказал Джин с сомнением. — Уверен?       — Эта возможность действительно важна, — сказал Намджун, обходя этот вопрос. — Это действительно важно, и это просто фантастика, и ты заслуживаешь этого, Джин. Ты заслужил это. Все в доме усердно работают, но ты работаешь больше всех. Ты всех превосходишь. И я знаю, что я вроде как плохо отреагировал на это…       — Вроде как? — Джин закатил глаза.       — …но я хочу, чтобы ты знал, что я правда это понимаю, — продолжил Намджун, глядя на него. — Я понимаю. Это потрясающе, и ты заслуживаешь этого, и… — Он запнулся. — И я думаю, что тебе стоит согласиться. Не слушай Хесана. Не слушай никого. Черт, даже… даже меня не слушай, не знаю, но это удивительный следующий шаг в твоей жизни, и я не хочу, чтобы ты позволил ему пропасть просто ради… — Действуй осторожно, Ким Намджун. — …ради какого-то парня. Думаю, ты должен принять собственное решение, но… но еще я думаю, что тебе стоит согласиться.       Джин открыл рот, сделал один короткий резкий вздох, будто собирался что-то сказать, но так и замер, глядя на Намджуна.       — Что? — наконец, сказал он.       — Думаю, тебе стоит принять предложение, — сказал Намджун, игнорируя сжавшийся желудок. — Не знаю, что со мной было не так, братство ведь не могло оставаться таким всегда. Я и сам почти закончил свою докторскую. Юнги с Хосоком выпускаются в конце года. Я… мы все боимся изменений, но они случаются. И тебе приходится тоже меняться, если хочешь выжить. Если хочешь жить. И это… это твоя жизнь, — он провел рукой по волосам. — Я не могу просить тебя остаться только потому… да ни почему. Просто не могу.       Наступил момент… пустоты, на самом деле, почти полной тишины, но не совсем — сердцебиение Намджуна шептало ему в уши, и он затаил дыхание, дом скрипел под ногами, и он мог чувствовать тяжесть своей неловкости на плечах.       Джин прищурился — не подозрительно, просто в растерянности — и с любопытством посмотрел на Намджуна.       — Только почему? Ты странно себя ведешь, Намджуни… — он закрыл за собой дверь и шагнул вперед, поднимая руку вверх, чтобы проверить лоб Намджуна. — Ты не заболел?       Да. Черт. Да, он заболел, это сводило его с ума, и он не мог остановиться, хотя это могло его убить, или убить Джина, или их обоих одновременно.       — Нет, — ответил Намджун, откинув голову, чтобы увернуться от Джина. — Ага. Нет. Не знаю. Я не хочу обременять тебя.       — Прямо сейчас я просто запутался, — неловко рассмеялся Джин и почесал затылок. — Ты непонятно говоришь.       — Я хочу, чтобы ты принял предложение, — сказал Намджун. — В смысле, не хочу, но считаю, что тебе стоит это сделать. Я хочу, чтобы ты знал, что я желаю лучшего для тебя, и что я знаю, что ты единственный, кто может принять решение, и поддержу тебя, что бы ты ни решил, даже если это будет не то, что бы выбрал я. И я не хочу обременять тебя, но я не могу…       — Господи, — вздохнул Джин, закатив глаза и скрестив руки на груди. — Намджуни, да скажи ты уже, я не кусаюсь.       — Я не хочу обременять тебя, — в третий раз сказал Намджун, ненавидя себя за то, что повторяется, — но все же я считаю, что тебе стоит принять предложение, так что не думай, что я пытаюсь отговорить тебя, но… но ты мне очень нравишься, Джин.       — Надеюсь на это. Мы ведь друзья, — Джин снова прищурился. — Разве нет?       — Нет, в смысле… — Намджун сжал челюсти. — нет, я имею в виду, ты мне нравишься. Ты мне нравишься как девушка, но не… ты не похож на девушку, — он запнулся. — Я имею в виду, это те же чувства. Ты мне нравишься, — снова сказал он. — Очень. Я все еще хочу, чтобы ты согласился, но еще я… я не могу тебя отпустить. — сказал он. — Отпустить, не сказав, что ты мне нравишься. Не будучи уверенным, что ты все знаешь.       Когда он замолчал, между ними повисла тишина, большая, тяжелая, приглушенная, будто шерстяное одеяло, и Намджун вдруг задумался, похоже ли это ощущение на то, когда ты смотришь в лицо своей неизбежной ужасной смерти. Джин просто смотрел на него, подняв брови, сжав губы, странно прищурившись, в уголках его глаз было что-то похожее на страх или, может, просто вопрос, поднимающийся изнутри, словно клубы дыма от пламени.       — Что? — наконец, приглушенно сказал он.       — Ты мне нравишься, — сказал Намджун, чувствуя тяжесть в груди. — Извини.       Джин стоял в коридоре перед ним. Смотрел в пол, на их ноги в полуметре друг от друга. Он сжал и разжал кулаки. Сделал глубокий вдох.       Слепо потянулся к ручке двери в свою спальню, открыл ее. Скользнул обратно в темноту. Закрыл дверь.       Черт. Черт. Он знал, что не должен ничего говорить, он решил, он часами думал об этом и был так уверен, что ничего не скажет, чтобы бы там ни говорил Юнги, а потом Джин оказался прямо перед ним со своим идеальным слегка приоткрытым ртом и вопросом на лице, и ключицы выглядывали из растянутого воротника футболки, которая когда-то принадлежала Намджуну… И он облажался.       Намджун обеими руками закрыл лицо и попытался дышать. Он все испортил. Джин не узнал все. Его просто с разных сторон обстреливали всякие идиоты, пытающиеся контролировать его жизнь, и боже, Намджун никогда не хотел думать, что он может быть таким для Джина, именно таким он и был. Он сам себя таким сделал.       В коридоре раздался щелчок, и Намджун поднял взгляд, отрывая руки от лица.       Джин стоял на пороге спальни, все еще держась за ручку двери. Он выглядел бледным, растерянным и странно затаившим дыхание. Его глаза вспыхнули — на секунду он взглянул в лицо Намджуна, прежде чем снова уставиться в пол между ними.       — Ты это серьезно? Или ты просто… просто шутишь? Ким Намджун, если ты просто шутишь…       — Нет! Я не шучу, Джин, черт.       — Докажи, — перебил Джин слегка задушенно. Он поднял голову, и его лицо было…       Что-то сжалось в груди Намджуна. Джин выглядел любопытным, растерянным, нечитаемым и… и что?       — Доказать? — глупо повторил Намджун.       — Докажи, — повторил Джин, сжимая руки в кулаки. Он выглядел странно — на его лице было странное выражение, которое Намджун уже видел раньше, но никогда оно не относилось к нему — задыхающийся, бледный, пустой, будто старался не показывать эмоции. — Ты сказал, что я тебе нравлюсь. Так докажи это. Чем докажешь? Ты же докторант, Ким Намджун, так защищай свои утверждения.       Он не думал так далеко.       У него не было никаких доказательств, у него был только он сам.       Он мог рассказать Джину об абсолютно унизительном влажном сне, который приснился ему в Йосу. Он мог рассказать Джину о том, как комфортно ему было с ним на Рождество, и как сильно он не хотел, чтобы оно заканчивалось. Он мог рассказать Джину о том, как иногда бывало тяжело не дотронуться до него. Это было так тяжело, иногда ему требовались все его силы, только чтобы не…       Намджун шагнул вперед, запихнул все свои цикличные мысли подальше, попытался не думать так много и потянулся так, как хотел сделать уже так долго. Протянул руки, осторожно взял лицо Джина в ладони — осторожно, чтобы Джин мог легко отодвинуться, если захочет — и наклонился.       Это было не так, как он ожидал, хотя бы потому, что он так долго пытался не думать об этом вообще, но все же это оказалось именно так, как он ожидал. Рот Джина был невероятно мягким, его губы были такими гладкими, совсем немного пахли мятой от его гигиенической помады, и на секунду это было… это был просто поцелуй, осторожный, мягкий и нежный, с закрытыми ртами — а потом Джин открыл рот, слегка вздохнув, когда Намджун проник в него, с любопытством, отчаянием, страхом, и поцелуй превратился из невинного и целомудренного в нечто более горячее, влажное и глубокое.       — Черт, — выдохнул Намджун, согнув руки, проводя пальцами по горлу Джина, по его ключицам, легким движением по ребрам, чтобы обхватить его за талию. — Черт, Джин…       Джин застонал и отстранился, закрыв глаза.       — Вот черт, — сказал он. — Черт. Ты не… я не…       Вот блин.       — Мы не обязаны, — выдохнул Намджун, сжимая и разжимая руки. — Если ты не… то есть, если я тебе не нравлюсь, все в порядке, я не… прости…       Но Джин отклонился назад и потянул за собой Намджуна, секунду дергая за ручку двери, чтобы она открылась, и потащил Намджуна за собой в темноту. Он захлопнул дверь ногой и щелкнул замком, не отрываясь, повернул Намджуна и направил его к кровати.       — Молчи, — сказал он приглушенно в рот Намджуна.       — Подожди, — выдохнул Намджун, упершись ногами в кровать, Джин положил руку на его грудь, чтобы толкнуть назад (назад, и назад, и назад), пока он не упал на кровать, — подожди-подожди, я… я тебе нравлюсь? Я тебе тоже нравлюсь?       — Нравишься ли ты мне? — Джин закатил глаза и соскользнул на бедра Намджуна. — Н-нравишься ли ты мне? Ты вообще себя слышишь?       — Не знаю! — легкие Намджуна сжались, когда пальцы Джина нашли край его футболки, скользя под ним по мягкой коже поверх пояса его джинсов. Руки Джина были теплыми, кончики пальцев обжигали, и Намджун думал о каждом разе, когда рука Джина на его руке заставляла его задыхаться. — То есть, все… все нормально, это глупо, я просто…       — Ты такой, — простонал Джин, покачивая бедрами, отчаянно дергая рубашку Намджуна, изгибаясь, чтобы невероятно нежно укусить его в линию подбородка, — потрясающий идиот. Почему мне понравился кто-то настолько тупой? В чем моя проблема? У меня правда такой ужасный вкус на мужчин? Наконец-то собрался с силами сказать Хесану проваливать…       Намджун похолодел и немного отстранился.       — Я похож на него?       — Что? — Джин уставился на него.       — На Хесана, — Намджун сглотнул. — Я не говорю, что ты мне нравишься, потому что я хочу, чтобы ты остался, но я понял, что это твой выбор… и я никогда не хотел быть…       — Ты не похож на него, — перебил Джин. — На прошлой неделе я отказался от предложения поехать в Вашингтон. Я пройду пост-докторскую стажировку в Корейском Управлении по контролю качества продуктов в Сеуле. Я уже решил. Документы подписаны и все такое. Ты так усиленно меня избегал, что у меня не было возможности сказать тебе, и… и прошлой ночью я не знал, что сказать, так что я просто…       Кровь Намджуна похолодела, затем вскипела и снова остыла.       — Ты отказался?       — А что, думаешь, раз ты говоришь на английском, то и все остальные тоже? — Джин положил одну руку на грудь Намджуна над воротником и обхватил его за шею. — Не все здесь гении, Намджуни. Кому-то из нас приходится париться с переводами, а это та еще морока.       — Но это все же хорошая возможность, Джин… и я мог бы… то есть… я бы мог подтянуть тебя в английском, тут ничего сложного, ты бы…       Джин наклонился, прижал руку к груди Намджуна прижался губами к уголку его рта.       — Джуни, — пробормотал он в губы Намджуна. — Просто заткнись.       В феврале Намджун оказался в одном из новых диванов в вип-секции над танцполом нового клуба У Чихо, на нем оказалась девушка, он чувствовал, как его пульс ускорился, как тело отвечало, как голову заволокло жаром, как кожа сжалась, будто став на три размера меньше, и одновременно он чувствовал такое облегчение от того, что девушка могла заставить его почувствовать себя так, после целого дня, проведенного за мыслями о ключицах Джина, и все равно это было так неправильно, потому что человек перед ним не был тем, кого он хотел видеть. В феврале Намджун оказался под той девушкой в новом клубе У Чихо, и когда он почувствовал, как тело отвечает, как кровь отчаянно вибрирует, все, о чем он мог думать, — это о том, как же это неправильно, потому что он мог думать только о Джине, о Ким Сокджине, о Ким Сокджине и его дурацких ключицах.       Джин оседлал бедра Намджуна, и Намджун почувствовал, как его пульс ускорился, как тело отвечало, как голову заволокло жаром, как кожа сжалась, будто став на три размера меньше, и все, о чем он мог думать, — это правильно, потому что Ким Сокджин был именно-именно-именно тем, кем Намджун хотел его видеть. Он был Джином. Ким Сокджином. Он был человеком, он не был идеальным, он падал с лестниц, терял терпение, сжигал рис, не умел танцевать, имел в гардеробе слишком много свитеров, покупал неприятно практичные подарки на Рождество, сговорился с Хосоком за его спиной, чтобы провести Хэллоуин по своему желанию, и он был Ким Сокджином. Он был Ким Сокджином, и он не собирался в Вашингтон.       Он был Джином, он был Ким Сокджином, и хотя он не собирался в Вашингтон, он казался уверенным и полным решимости перейти на следующую стадию отношений с Намджуном. (Это было несложно, оставалось только снять футболку).       — Ты ругаешься, — простонал Намджун, поднимая руки и позволяя Джину стянуть через голову его футболку. — Ты никогда не ругаешься. Ты в порядке?       — Я просто прекрасно, — вздохнул Джин, наклоняясь, чтобы поцеловать горло Намджуна. — Просто потрясающе. С каких пор тебе интересны мужчины?       Оказалось, что целовать парня совсем не странно. Это было очень похоже на поцелуй с девушкой, если не считать… если не считать того, что он не был так влюблен ни в одну девушку, с которой целовался. Даже не испытывал симпатию, он мог видеть будущее с ними, но это был Джин, и Намджун был так серьезно влюблен в него, что это было правда отвратительно.       Ему стало интересно, будет ли прикосновение к чужому члену (члену Джина, но все равно к чужому члену) таким же духовным опытом. Может, он скоро узнает.       — Не знаю. — Намджун дернул за край футболки Джина, в каком-то смысле не желая снимать ее и разрушать прекрасный вид из воротника на изгибы ключиц, но он не был настолько привязан к визуальному, чтобы ради этого отказаться от всего остального. И… и господи. Господи. Он уже видел Джина без футболки, но всегда старался не смотреть, а ведь его пропорции были идеальным, кожа была безупречной, и мышцы двигались под кожей, и он так влип. Он так влип, он был так сильно влюблен в Джина, что это было глупо.       Ты так влип, сказал Юнги. Он так влип.       — Не знаю, — повторил Намджун, обхватил Джина руками, сжал его, поцеловал в центр груди. Джин тяжело вздохнул, почти простонал, обвил руками плечи Намджуна. — Я не знаю. Это просто ты. Я хочу быть с тобой. — Он нежно прикусил кожу на груди Джина. — И это… я тоже не знаю. Месяцы. Годы. Наверно, ты не хуже меня знаешь.       — Я думал, что ты натурал, — Джин притянул лицо Намджуна и изогнулся, нервно целуя его, будто боясь, что Намджун растворится в воздухе. — Я все это время думал, что ты натурал, я не…       — Сюрприз? — Намджун схватил Джина за талию и перевернул его, оказавшись сверху.       Джин зашипел от внезапного холода хлопковых простыней, изогнувшись, и… и господи, Намджун больше не мог это терпеть.       — В Йосу, — выдохнул он (нога Джина оказалась между его ног, а руки протянулись, чтобы провести кончиками пальцев по животу). — В Йосу мне приснилось, что мы целовались.       — Что? — Джин замер.       — А в феврале, — продолжил Намджун, наклоняясь, чтобы перенести на одной руке вес по другую сторону от головы Джина, — когда я думал, что в твоем душе какой-то парень…       — О боже, — простонал Джин, протирая лицо рукой.       — …я пошел в новый клуб Чихо-хена и целовался с девушкой, — выпалил Намджун, чувствуя, как его щеки краснеют. — Совсем немного, но я тут же остановился, потому что я не мог перестать думать о тебе. Я все время думал о тебе и о том, что та девушка не была тобой, и о том, что на ее месте должен был быть ты, но я не понимал этого до конца, но на Рождество, когда электричество вырубилось и мы были вместе, я почти не хотел, чтобы все это заканчивалось.       — Ты такой дурак, — сказал Джин. закрыл глаза. — И я такой дурак. Я пытался не влюбиться в тебя… боже… года три, наверно, не знаю…       Слова выбили из него дыхание. Он опустился, потираясь бедрами о ноги Джина, рука скользнула под пояс пижамных штанов, тепло и близость Джина сводили с ума. Он опустился и поцеловал Джина так, как хотел месяцами. Джин низко простонал и извернулся под ним, обвивая руками его плечи.       Оказалось, что прикасаться к чужому члену (члену Джина, но все же к чужому члену) было очень даже хорошо, особенно когда он провел по длине, заставляя Джина задохнуться.

* * * * * НАМДЖУН 8 мая

      Он просыпался медленно, волнами. Просыпался и снова засыпал, медленно приходя в себя. Ему было наполовину холодно, наполовину тепло, и он не мог понять почему…       …пока над ним не наклонился кто-то другой и не ткнул его в ребра.       — Уже утро, — раздался голос Джина, низкий и хриплый ото сна. — Сейчас восьмое мая, и дети кричат про Национальный День родителей.       — Мы не их родители, — пробормотал Намджун в простыню, обхватив обеими руками подушку, под которую он в какой-то момент ночью сунул голову. — Ты им вроде как мама, но… оу, стоп, стоп, Джин… Джин, господи, хватить тыкать меня в ребра…       — Вставай, — вздохнул Джин. — Иди и скажи им, чтобы дали нам еще часик.       Намджун вытащил голову из-под подушки, намереваясь пронзить Джина ядовитым взглядом, и… и Джин был там. Он был прямо там, лежал на спине на простынях лицом вверх, на губах застыла легкая улыбка, и на нем ничего не было, кроме серых боксеров и (господи) ряда засосов и следов от укусов, которые, как смутно помнил Намджун, он оставлял прошлой ночью.       — Эм, — сказал Намджун, — ты, эм. Легко же на тебе следы оставить, — он оглядел себя. — Не то что на мне.       Джин открыл один глаз и быстро и сонно посмотрел.       — Я настаиваю, — сказал он и снова закрыл глаз. — Еще час.       Намджун застонал и свесил ноги с края кровати, голова его была словно набита камнями и ватой, он протер глаза ладонями, поднялся и поплелся по сравнительно чистому полу комнаты Джина к двери. Когда он наконец подошел к двери, она гремела на петлях, а Чимин с Тэхеном затянули дуэтом импровизированную песню об обретенных семьях и конкретно об обретенных матерях, еще конкретнее, об одной конкретной матери по имени Джин, хорошо готовящей и имеющей отличную докторскую диссертацию.       Намджун щелкнул замком. Повернул ручку. Открыл дверь.       Чимин, Тэхен и Чонгук разом замолчали, и Намджун вдруг вспомнил, что на нем были только трусы и куча бледных засосов.       — Джин, — сказал он, стараясь не встречаться ни с кем из них глазами, — говорит, что хочет поспать еще час.       Снова повисла тишина, продлившаяся, казалось, четверть века.       — Еще час, — эхом отозвался Тэхен неестественно высоким голосом. — Хорошо. Ага. Боже. Без проблем. Еще час.       — Еще час, — сказал Чонгук едва заметно дрогнувшим голосом.       — Еще час, — сказал Чимин и… о боже, на его лице медленно расцвела улыбка. — Ни о чем не беспокойтесь. Черт, мы дадим вам два часа.       Когда Намджун упал на кровать, Джин вздохнул и перевернулся, плотно прижавшись к нему.       — Что они сказали? — сонно пробормотал он, мучительно прижимаясь ртом к уху Намджуна.       — Сказали, что дадут нам два часа, — сказал Намджун. Немного повернулся. Поцеловал Джина в уголок рта. — Я уверен, что Чимин думает, что мы переспали прошлой ночью.       — Ну, — Джин открыл глаза, но, казалось, не сосредоточился ни на чем конкретном. — Вчера ночью нет. Но у нас есть два часа.       Что-то отчаянно закрутилось в животе Намджуна.       — Ага. У нас есть два часа.