10 pm

«Голос человека в страдании и боли еще более бесчеловечен, чем сами страдания и боль» Fivago_Ace

      Уже под утро, часам к шести, я задремала прямо на пороге ванной комнаты. Я чувствовала, что сил моих больше никогда и ни на что не хватит, более того, мне казалось, будто я медленно и мучительно умираю. Почему-то острее всего я это ощутила именно сейчас.       Поспать мне не удалось. Ближе к семи утра я поднялась с холодного кафеля, грузно оперевшись о стену, однако долго стоять мне не пришлось — в глазах потемнело и я свалилась с грохотом на пол, задев попутно держатель для полотенец. Тяжелый вздох вырвался из груди. Что-то перемкнуло в моей душе и звонким лязгом отдалось во всем теле. Поднявшись на локтях, я положила голову на руки и закрыла глаза. Мне так сильно хотелось спать, но я не знала, что мне еще нужно было сделать, чтобы бессонница отступила хотя бы на одну ночь. «Рассказать, — сказал мой внутренний голос, — рассказать правду, простую и чистую». — Правда редко бывает чистой и никогда — простой… — ответила я сама себе, снова поднимаясь, — Кто это сказал?       Я не могла вспомнить, кто это сказал. Я вышла из ванной и медленно поплелась в сторону своей комнаты. Я подумала о вчерашнем дне, о людях, окружающих меня, о Ривене. И о себе… В этот момент я умирала от бессилия. Я буквально ощущала всем организмом собственную беспомощность — неминуемое следствие своего бездействия.       Настал тот момент, когда мой, раскалившийся до красна, внутренний стержень треснул. У меня закололо в висках, и я, схватив книгу с полки, кинула ее в противоположную стену, попутно сбив держатель для полотенец на барной стойке. Книги полетели одна за другой. Свистящие хрипы вылетали из моего горла и разбивались о стены вместе с книгами. Споткнувшись о торчащий плинтус, я схватила с другой полки вазу, так некстати подвернувшуюся мне под руку, и со всей силы зарядила ей в стену в коридоре. Истерика во мне кипела. Я нетерпеливо оглядывалась по сторонам в поисках всего хрупкого в квартире, однако ваза у меня была только одна. Но сколько всего было на кухне, за барной стойкой. Бешено схватив тарелки, стоявшие на столе, я, впиваясь в них ногтями, в несколько шагов оказалась перед зеркалом в прихожей. Тогда я ничего не почувствовала, но, впоследствии вспоминая тот случай, холод пробегал по моей коже. Мои глаза блестели нездоровым блеском, а руки хаотично резко дергались; до слуха тогда доносились рваные хрипы, поднимавшиеся, кажется, из самого нутра измученного тела. Я громко кашлянула, не отводя взгляда от своего отражения в зеркале. — Всё еще обвиняешь других людей в своих неудачах? — я пристально смотрела в глаза своему отражению, — Они… — захрипела я, указывая трясущейся рукой на входную дверь, — Они пытаются тебе помочь! Они хотят тебе помочь! — моя шея вытянулась вперед, я вдохнула с громким выхрипом.       Первая тарелка разбилась вдребезги о моё отражение. — Эти… люди… любят… тебя! — осколки рассыпались по полу, покрывая собой пространство у зеркала. — Ты сама с собой это сделала! Сама!.. — Пальцы рук обдало непривычным жаром. Каждое слово будто придавало мне новой силы для удара…       Тарелки кончились. На стену за моей спиной обрушились мои костлявые кулаки, и я, невольно зажмурив глаза, исступленно закричала: — Это ты… виновата… во всём! Ты виновата! Ты виновата! Ты!..       Не в силах больше орать я закашлялась, сгибаясь пополам. В панике я торопливо оглядела потолок в прихожей, хотя это движение, полагаю, было рефлексом, неосознанным зовом о помощи. Буря во мне еще не улеглась: снова обратив взгляд на зеркало, я продолжала громко: — Посмотри на себя, что ты делаешь! Ты никого не ценишь. Рив приходит каждый день. Думаешь, ему приятно смотреть на то, какой ты стала? Думаешь, он не видит, как ты к нему относишься? Ты плюёшь ему в спину, смеешься его отношению к тебе; он терпит, старается, заботиться, черт возьми, о тебе! — правое плечо внезапно дернулось, — Он ради тебя готов умереть, — захрипела я, вплотную подходя к зеркалу, — а ты, что же?! Что ты сделала для того, чтобы жить? Что ты сделала для того, чтобы помочь тем, кто желает помочь тебе? Что сделала ты для самой себя? Почему ты перестала бороться?! — я затрясла кулаками и стала истерично колотить зеркало, в котором отражалось моё перекошенное страхом и болью лицо, — Почему же ты не борешься, дура! Почему ты не борешься?!       Новый удар — зеркало треснуло, и последнее, что я увидела, — мои глаза, наполненные отчаянием, отразившемся в тысяче маленьких холодных осколков.

***

      Квартира моя превратилась в сборище беспорядочно разбросанного битого стекла, кое-где со следами крови, которое я не потрудилась убрать, хотя психотерапевт должна была прийти сегодня днем. Руки пришлось перемотать бинтом, чтобы и так захламленная квартира не превратилась в место жестокого кровавого преступления. Аппетита у меня не было. Пошатываясь я ходила по осколкам от дивана к кровати, от кровати к дивану и никак не могла направить свои мысли в нужное русло. Через час моё состояние стало обычным. Равнодушие изобразилось на моем лице, отразилось в каждой складке тела. Еще одна струна моей души лопнула.       Через некоторое время раздался звонок в дверь. Как и ожидалось, мой психотерапевт впала в некоторое замешательство при виде такой картины в моей квартире, однако очень быстро вернула себе самообладание и, сделав вид, что ничего необычного не произошло, прошла в гостиную. — Чай, кофе? — спросила я, ставя чайник. — Чай, — после некоторого молчания психотерапевт спросила, — Как прошел наш эксперимент? — Скверно, как и ожидалось… Меня рвало потом. — Что голова? — Стук в висках, периодические тики. — Сон? — Бессонница с тошнотой… — Что с аппетитом? — Я не ем… Только, когда Ривен приходит. — Ясно… — неутешительно выдохнула она, — Что ж, попробуем еще вариант. — Конечно, — ответила я, ставя кружку с чаем на стол и садясь в кресло напротив, — Есть еще варианты?       Она на секунду замялась. Она посмотрела куда-то в сторону, потом на свою сумку, а затем, приняв непринужденный вид, подняла на меня глаза и спокойно ответила: — Да… не знаю, подействует ли, но есть вероятность…       У меня возникло легкое подозрение. Почему она замялась? Хотя её слова внушали доверие, её поведение показалось мне странным. — Что-то случилось? — спросила я, — Выглядите подавленно. — У меня умерла собака на днях… — она подняла на меня полузакрытые глаза, — Мы были вместе со школы, поэтому я немного переживаю по этому поводу. — В этой жизни умирать не ново, — ответила я ей, продолжив с небольшой улыбкой, — но и жить, конечно, не новей! — Это Есенин, — она опустила глаза, открывая блокнот, будто мои слова не произвели на нее никакого впечатления, но тут же подняла их на меня, как бы извиняясь; тоже слегка улыбнулась, подперев рукой подбородок, и мы продолжили разговор. Перед уходом она достала из сумки большую упаковку таблеток, ампулы для уколов, шприцы, соответственно, и успокоительное в большом количестве.       Уходя уже ближе к вечеру, психотерапевт еще раз напомнила про лекарство, которое она оставила на столе. — Его обязательно нужно принимать трижды в сутки! — говорила она серьёзно, — Нам придётся делать уколы раз в два дня, так что я буду приходить через день. Пожалуйста, если почувствуешь себя хуже, немедленно звони мне. Это важно. — Хорошо, — меня тешила её серьёзность; мне стало интересно, чем вызван такой энтузиазм, и я с воодушевлением вступила в эту игру, — я поняла. Буду действовать согласно инструкции. — И убери осколки, — сказала она, стоя уже в дверях, — не напоминай себе о том, что произошло.

------

      На том мы и простились. Уже много позже я осознала, что её рассказ про собаку был ничем иным, как правдоподобной выдумкой. Да и собаки у неё никогда не было. Единственное, что я не понимала, — с какой целью она соврала и что происходит на самом деле.

------

— Это сказал Оскар Уайльд, — внезапно сказала я. «Что сказал?» — спросил меня внутренний голос. — Правда редко бывает чистой и никогда — простой. Иначе современная жизнь была бы невыносимо скучна. А современная литература и вообще не могла бы существовать.

Продолжение следует…