10 pm

      Мне нельзя плакать. Иначе я просто развалюсь на части от бессилия и невозможности что-либо исправить. Единственное, за что я держусь, это оставшиеся крупицы стойкости духа и мнимого достоинства.       На следующий день я, как и сказала, пошла в ночной клуб. После ломки, уже в двенадцатом часу, я вышла и направилась в ближайший клуб, находившийся в двенадцати минутах ходьбы от дома. Сил моих не оставалось совсем, но я твердо решила добить себя до конца, видимо потому, что уже совершенно ничем не дорожу. На улице пахло особенной свежестью, которая стоит в воздухе после поднявшейся с земли пыли и душного воздуха, но еще перед опустившейся на землю ночной влагой, холодно оседающей к утру на листьях.       Я шла по пустынной улице, тонувшей в свете ярких фонарей и непогашенных вывесок тщедушных магазинов. Через пять минут я замедлила шаг, а после и вовсе встала. Я почувствовала едва уловимое облегчение, подобное шевелящемуся на кончике памяти сну сразу после пробуждения. Кажется, тошнота начинала проходить, и в легкие будто вдохнули чистого воздуха. И казалось, будто даже, вдыхая, мне не приходилось напрягать диафрагму, и, казалось, будто даже ноги не так тяжело идут, будто и руки не так сильно мерзнут, будто и ломка была во сне, будто даже ночь не такая безжизненная, будто даже я — живу. Я задумалась. Однако задумчивость моя не продлилась долго. Вспомнив о том, что меня у бара, вероятно, ждет Лей, я снова зашагала по направлению к этому несчастному заведению. Всё вернулось на круги своя.       Поздоровались. Зашли. Сели. Лей похвалила меня за то, что я смогла вылезти «из своей берлоги и прийти сюда. Это огромный шаг!» Она любила играть в мать, а я не мешала ей наслаждаться этой ролью. Она слишком хотела почувствовать себя полезной, а я слишком не хотела ее слушать. Мы были друзьями, хотя из нас двоих так считала только она. Я не хочу пятнать себя узами дружбы, хотя бы теперь, потому что из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается. Во всяком случае, мне это занятие не приносит никакого удовольствия хотя бы потому, что теперь я не способна отдать ничего взамен. Мы разговорились за бокалом какого-то третьесортного коктейля, хотя, я полагаю, мне так только показалось. Тем не менее, головная боль усиливалась.       Около часа ночи я почувствовала, что мне нестерпимо находиться в этом шумном и грязном балагане, среди пьяных в стельку и не очень молодых людей в окружении безвкусной и запредельно громкой музыки, поэтому я вежливо просила меня извинить и отошла в дамскую комнату. Внутри было намного тише. Мои барабанные перепонки буквально лопались, голова готова была взорваться от боли, а сама я не могла нормально опереться на белоснежную и скрипящую от блеска раковину, поскольку мои руки тряслись сильнее обычного. Я не хотела поднимать головы, но я все-таки взглянула в зеркало и поняла, что трясутся у меня не только руки. Становилось мне всё хуже. Даже сумку я открыла не с первого раза, чтобы достать этот дурацкий ингалятор. Хотя легче мне от него не стало. Выходя из уборной, я почувствовала, что раздражение во мне нарастает с чудовищной быстротой, а сил остаётся все меньше. Лей довольно смело беседовала с барменом, заказала два новых коктейля, кокетливо поворачиваясь ко мне лицом. Я выжала из себя учтивую улыбку, поблагодарив за ожидание, и почувствовала, что силы мои окончательно иссякли. Внутри сработал рычаг переключения на экстренный режим. Вот теперь я еле сдерживала себя — всё вокруг казалось мне неестественно громким, неестественно пошлым и глупым. Голос Лей слабо пробивался через пелену общего гула. Я читала уже по губам.       Коктейль был приготовлен. Лей смеялась нарочито громко, всё время посматривая на бармена. Она предложила мне эту наполненную до краев жижу. — Я, пожалуй, откажусь. Еще этот не выпит, — пояснила я, подкрепляя слова свои характерным жестом.       Я еле ворочала языком и слышала свой голос, будто из бездны. Однако подруга моя отказалась воспринять мои слова всерьёз. То ли пытаясь соблазнить бармена, то ли из-за гипертрофированного желания играть в добрую подругу, она стала убеждать меня выпить, попутно смеясь, как невоспитанная французская кокетка, закидывая голову назад. Я повторила сказанное ранее. К тому времени я начала хрипеть (видимо, действие ингалятора так быстро прошло) и неосознанно оглядываться по сторонам, вероятно, в поисках помощи. Как, однако, организм реагирует в опасных для него ситуациях! Я оперлась на руку и слегка прикрыла глаза, будучи не в силах держаться ровно.       Тем не менее, старания Лей приняли серьезный оборот. С неуместным усердием она трясла передо мной злополучным напитком и с тенью пьянства, исказившим её лицо, повторяла: «Выпей, выпей! Пей со мною до дна!..» Далее все её слова превратились для меня в неясное бормотание, слившееся с общим шумом людской болтовни и бестолковой музыки. Мозг бил тревогу… Не помня себя, я остервенев схватила бокал с недопитым мною коктейлем и плеснула им в лицо Лей. Нервно хрипнув, я вылетела из бара и побежала к дому. Ноги сами несли меня, и, суматошно ворвавшись в квартиру, я хлопнула дверью.       Всю оставшуюся ночь меня долго и мучительно рвало.

Продолжение следует…