Какое-то несварение мозга или это просто открове...
17 ноября 2019 г., 22:40
Выискивая новенькое из «домашнего видео», опасайтесь внезапно узнать племянницу. Анекдот
— А-а-а! Крепкая подковка есть это! — Я помню, просто мне это произносить неудобно, — отвертелся Белкин. Пара точек над подковообразными буквами означала «крепкую гласную» или «подкову долгой носки», то есть протяжный гласный звук. Четыре подковки в разных направлениях и звук «О» или, скорее, «Оу» в виде перечеркнутой окружности. Напоминало положенную набок «Ф». Белкин вздохнул. Алфавит понек, при достаточной практичности и логичности, поражал вывертами лошадиного сознания. Ну сделали вы буквы, рисуйте теперь слова! Хрен там! Внутрь «подковки» надо напихать закорючек, тогда это будет слог, да еще со своим историческим названием. Если слог из одной гласной, то внутри нарисуй кружочек! Длинные гласные всобачивались в невообразимые места, где произнести их распевно отказывались человеческие инстинкты. Все слоги были мягкими, редкая твердость обеспечивалась вертикальной чертой за слогом или, скорее, буквоформой. «Инвертированное» произношение достигалось дугообразным «хомутом» над слогом. Некоторые слоги не могли быть прочитаны с согласной и использовались для фонетической записи иностранщины. Тут Валентину в дурную белкособачью голову пришло спросить про отдельные согласные. Оказывается, просто записывались перед буквоформой, но получившаяся инопланетная жуть тоже имела отдельные исторические названия и смыслы. И у единорогов слишком частое или слишком редкое использование таких слогов в послании несло еще один тайный смысл. — Хорошо, что я есть земнопони, — посмеялась Сэнди, когда Белкин с ужасом в глазах сказал то же самое. «У них тут точно никакой кореец не коматозничал?» — подумал пришелец. Неуловимое сходство с земными культурами прослеживалось, и это не объяснялось бытовой физикой, требующей похожих решений в похожих условиях. — Сэнди, я прекрасно осознаю, что в моих интересах выучить… вашу речь как можно скорее, — Белкин вздохнул, — но давай прервемся, а? Башка уже деревянная! — Была она всегда таковая! — фыркнула с высунутым языком пони. Поганка издевалась над гостем, когда он вместо «речь» говорил «язык». Собственно, язык она ему и показывала, да так, как будто что-то слизывает. «С языком», так сказать… Отрывалась за все годы самоконтроля и вежливости? Уже за чаем Белкин спросил поняху про имена. Да, по каким-то соображениям имена давались на языке, весьма сходном с английским. И если сталлионградский обзывали «смерточудным» за отвратительную совместимость с требованиями к записи магических практик, вплоть до невозможности сколдовать обычное заклинание, если читаешь эти «руны», то язык имен был «языком лжи». Называли именно на таком. Какое-то суеверие, что имя, даваемое на индейский манер, надо произносить на непонятном наречии, где исключений больше, чем правил. Типа, защита от злых духов. Дополнительные имена могли быть вообще с утерянными смыслами. Те же «Диана» и «Вилора» не переводились на эквестрийский никак. «Что они английский так заклеймили? — подумал Белкин. — Язык как язык. Ну, с выкрутасами». Оторопь у белкопса вызывали только всякие иероглифические вещи с обязательной тональностью, хотя и это дело привычки и затраченного времени, а любой язык «с буквами» воспринимался спокойно. — Сэнди… Тут такое дело… Я уже говорил, что я разведчик? — Шпион есть ты? — хихикнула пони. — Разведчик. Я не знаю, что именно я ищу. Шпион знает. — И что ищешь ты? — Говорю же, что не знаю! Просто… как мне быть? Мне не выйти из твоего дома, разве что, один раз. И бежать, не оглядываясь. — Оглядывать себя зачем на бегу? — Не оборачивать себя назад. Чтобы не бежать медленно. А то догонят. — Кто? — нахмурилась пони. — Земные пони с вилами и топорами, пегасы с сетями и ружьями, единороги с… рогами, — пояснил чужак, нервно мотнув хвостом. Получалось все лучше. И с ушами похожая история. — Но можно просто сказать, что ты ищешь. — Милая Сэнди, а ты единорогу из Гвардии расскажешь, что ты ищешь? — Белкин выделил оба «ты» интонацией. — Нет, — пони замотала головой. — Они потащат меня в тюрьму! Или еще что-нибудь! А принцессы сотрут мне память, если узнают! — Ты нашла опасные вещи? — Нет-нет, я никогда… Просто, — Сэнди вздохнула и посмотрела на Белкина из-под челки, — то, что я нахожу, есть свидетельство ошибок аликорнов. — Боги не ошибаются? — Боги забывают, что они пока не есть боги, — опустив ушки и зажмурившись, тихо и на одном дыхании выдала Сэнди. Испугалась собственной крамольной смелости. — Тогда у меня только один вариант: покинуть город, докричаться до своих и исчезнуть. Повторно появлюсь с ящиками. Оружие, вода – еда, одежда. Средства первой помощи. И взрывное устройство. Я все это подбираю, вешаю на себя и бегу в случайно выбранном направлении, пока не загонят, как животное. — А потом? Ты же не будешь… как тех чейнджлингов? — глазам Сэнди позавидовал бы Кот из «Шрека». — Постараюсь обойтись. Потяну время и попробую снова пропасть. — А устройство… взрывать… зачем? — пони не то увидела в Белкине какой-нибудь местный аналог бородатого фанатика с черным флагом, не то еще кого столь же интересного. — Бывает, что меня не слышат. Не могут забрать. Тогда надо убить себя. Я уже пробовал, но ножом плохо. Или не успеешь умереть, или… Плохо, короче. Кашляешь потом весь день, дышать трудно, будто кровь внутри засохла. Умная пони Лайт Сэнд догадалась, каким именно ножом она резала хлеб на тосты для Хранительниц. Не дай Небо Пресветлое, приснится такое! Ночная Стража за круп возьмет и поволочет к Ее Высочеству Луне Эквестрийской. На расправу. Или, что хуже, одна принцесса сообщит другой о небывалом оскорблении (осквернении, Сэнди, и никак иначе!) третьей. Прошу прощения, четвертой! Сэнди поняла, что только что еще и неправильно сосчитала Ее Высочество Ми Аморе Кадензу. — Белкин! Я! Этим ножом! Хлеб! А они! — пони сорвалась на крик и в испуге зажала себе рот. — Это не тот нож. Идентичный, но не тот. Тот в пустыне где-то. Как уже упоминалось, Сэнди была умной пони. И она догадывалась, что белкопес, умирая здесь, оказывается в своем мире. Но вот как так можно с какой-то звериной жестокостью убить себя?.. Что-то было в том ноже из злой магии еще до Эпохи Раздора. Засиженная мухами дешевая кристаллическая лампочка, дающая дурной свет вместо мягкого «огненного» сияния сажевых нитей в стеклянных пузырях без воздуха. Зубцы лезвия ощущаются сквозь тонюсенькую шерсть на шее. Прижми посильнее и рвани в сторону. И все. И не придется вспоминать чужеродное в сокровенном месте себя, не придется понимать, что с тобой сделали, как забрали надежду, всякую веру в добрую разумность… Все теплые и светлые чувства словно уходили в нечистую дыру в тюремной камере. И мир был этой тюрьмой. И мир и сейчас эта тюрьма, просто так получилось, что тебе временно сменили режим. Ты можешь заклеить плесневелые стены самодельными обоями из старых журналов. Ты можешь удивляться небу, не видя решетки. Но мерзкая вонючая дыра останется. И плесень уже лезет сквозь бумагу. И ошибшихся в речи на празднике запросто запакуют к убийцам и насильникам «по трагической и необъяснимой ошибке». И будут посмеиваться охранники, не соображающие, что им тоже не выйти наружу. Никогда. И собакобелка в нелепом комбинезоне… Словно сантехник, пытающийся сделать хоть что-то, чтоб тюрьму залило нечистотами чуть позже, а не уже завтра. Страшное существо не от мира сего. Не побежавший с воплями ужаса. Не бросившийся увещевать. Сделавший свою грязную работу быстро и достаточно аккуратно, чтоб не запачкать лап. Изгаженный песок его, почтенная публика, не волновал. Он в своих башмаках. Равнодушно убил. Равнодушно спас. Ничего не попросил взамен. Просто случайно встреченный феномен. А скольким пони не встретился такой вот Белкин? — Не уходи, — блекло и куда-то в сторону утвердительно сказала Сэнди, чтоб через секунду сорваться на крик. — Не уходи, Белкин! Не уходи!!! Ее трясло. «Свирепая понька», — подумал Валентин, глядя в налитые кровавой тьмой глаза похожего на лошадку существа. Просьбы, а уж тем более мольбы в этом крике не было. Была давно копившаяся и разом вскипевшая злоба на собственное отчаяние. На весь мир. — Сэнди… Меня вернут отсюда. Рано или поздно. — Я знаю, — сказала пони. — Но ты не должен бежать. Мы придумаем что-нибудь. Мы придумаем обязательно. Чтобы не бежать. Они привыкнут тебя видеть. Просто алмазный пес. Родился не такой. Ушел в Эквестрию. Это понятно и приятно есть для пони думать. Тут много… не таких… Будешь смотреть. И исчезать, когда зов. И приходить. — Спасибо. Но это может быть опасно для тебя, — Белкин хотел погладить пони, но что-то остановило, движение так и не оформилось. — Будут искать, кто тут рядом с чужаком. Соседи не скажут? Сэнди фыркнула. «Вот ужо оштрафуют!» — Соседи скажут. Но Гвардия лицо морщить будет, и все. Эквестрия… Жеребцов мало. Табун сложно, надо обо всех думать. Дуры вывернутые ходят с выпученными глазами, под хвостом чесотка нескончаема есть. Кто с грифоном, кто с минотавром. Рост бы имел маленький дракон если, они бы и с ящерицей… Или одна на вторую кидают себя. Белкособачий пришелец недоуменно посмотрел на Сэнди. Поинтересовался: — Сэнди… Так тебя же на базаре год полоскать будут. И подружки разбегутся. — Не разбегут… -ся. Быть надо для бега... Валентин вздохнул. Но идея была стоящая. Возможность шастать по городу, а то и съездить куда-нибудь, была бы кстати. Привыкли бы. Перестали обращать внимание. И исчезай сколько хошь. Натурализация, мать ее. Все портил язык, и не тот, какой показывала Сэнди. — Сэнди, — Валентин поймал себя на мысли, что в который уже раз повторяет имя поньки, — а что ты говорила про мага? — Единорог может речь дать магией. Опасно. Было так. — Психические расстройства? Мозг перестает управлять телом? — Не знаю. Грифон был с именем Годрик Пфайль. В Эквестрии поселиться хотел. Говорил смешно. Принцессы сказали, надо иметь речь эквестрийскую. Заклинание предложили. Хорошо все. Газеты Принцесс хвалили. Вот! Даже грифон! — А потом? — что-то Белкину история не нравилась. — Я искала его. Эпоха малых феодов была интересна мне. Кирасы Гвардии не есть пони придуманы. Кто-то раньше. Я нашла. Годрик уехал в Толл-Тэйл. Домик в Смоки… Дымные Горы. Там. Нашла, — губы у пони задрожали. — В свою голову он выстрелил. Выпил сначала магическое зелье от мышей, чтоб запах был другой от тела, и… — Рассказала Гвардии? Ночной Страже? Пони ожесточенно замотала головой. — Я… Домик сожгла. А дневник нашла и забрала. Потом спрятала… — Не показывай! — перебил Белкин. — Так скажи. — Он там… сообщил, что заклинание голову повреждает. Заставляет быть как пони. А ты не пони. И быть рядом с пони не есть хотеть быть пони. Безумие может приходить. А он как-то раскопал, что его думать по-другому заставили обманом. И не смог так жить. Оружие именное заряжено им было. И все. Видишь? Он заклинания копает. Я землю копаю. И нашли обе… оба... — Та-а-а-к… Магия отпадает? — Не совсем. Есть еще заклинание. Долгое. Превращает слух в память и повторение в навык. Почти мысли читаешь единорога. И речь узнавать можешь. Только говорить трудно. И голова. — Без мозгов, — мрачно пошутил белкопес. Но это был вариант. Тем более, если хочешь куда-то съездить и не хочешь, чтоб тебе там съездили копытом по роже. А то будут прямо при тебе со смешками договариваться, как ловчее раскроить башку странному чужаку, а ты только улыбаешься и руками разводишь. Ну его нахуй! Тем более, пони исторически сталкивались в драке с двуногими, с теми же минотаврами, к примеру, и навыки у кого-то есть, а люди как-то с мини-конями не воевали. Надо пробовать это скоростное обучение. Тем более, как упоминала Сэнди, русский тут не в почете. Как бы он ни назывался. Белкин встал. — Чайник? — Да. Делай ты. Вчерашнюю заварку пришелец хотел залить водой из-под крана и вылить в унитаз (детский сад какой-то, сука, «толчок» весь в цветочках, хорошо еще, что не изнутри), но пони нарычала и утилизировала отходы вчерашних церемоний в клумбах. Цветы у нее, что ль, от этого лучше растут? Алоэ пусть посадит. Местный аналог. Зажигалка в этот раз сработала как надо. Или просто двуногий дуралей научился ждать, пока кристалл раскалится от впаянной внутрь проволоки, вместо того, чтобы тыкать ненагревшимся и вонять на всю кухню углеводородами и продуктами их разложения. Подкрутил фитили, чтоб пламя заканчивалось, чуточку не доходя до дна чайника. И копоти так почти не было. Вообще, обстановка какая-то немного игрушечная, словно содержимое кукольного домика увеличили почти до размеров нормальной мебели. Кстати, Сэнди, стоящая на задних ногах (пони даже ходить так могла, правда, недолго) была чуточку повыше Белкина. Линия плеч ниже, а макушка на сантиметр-другой выше. И «руки» длиннее. Кстати, теперь понятно, зачем у пони в домах относительно высокие потолки. Некоторые виды деятельности могут потребовать не только сидеть, особенно на стуле, для высвобождения передних конечностей, но и подниматься на дыбы. Вроде, стремянка в кладовке у поняшки стояла, что намекает. Так что, потолки тут нормальной высоты. Как в бане. Руку вверх вытягиваешь и можешь снимать раздавленных насекомых. Без понькиной стремянки. Чайник наполняли не доверху, а так, серединка на половинку. Пора и перекусить, если честно, и Валентин кивнул на холодильник: — Можно? — Нужно! — ответила насыпавшая заварку в свой кувшин Сэнди. Помимо самого «сталлионградского», прогресс отмечался во всякого рода грубоватых иномировых шутках, похабщине и элементах хамства. Валентину только руками разводить оставалось в непонимании, откуда бы это. Карт-бланш на разграбление кухни был выдан, и Белкин решил сляпать недоомлет с овощами. Чугунные сковородки требовали заметного ожидания, прежде чем начинали делать вид, что они антипригарные. Вместо молока замесил сметану со специями. Молоко из забавной бутылочки с широким горлом и пробкой на железной скобе понька вылакала еще утром. Организм белкопса цельное молоко переносил в объеме не более половины стакана, как выяснилось утром, потом начинались подозрения на бунт в кишках, поэтому означенный собакобелкин не сильно расстраивался. Выпила и выпила. Сделал все тяп-ляп, перемазал яйцом руки. Или лапы, не поймешь, как теперь правильно. Оттирать пришлось. «Замшевая» шерсть на тыльных сторонах кистей норовила сваляться какими-то полосами. Зажарившееся месиво располовинил щербатой деревянной лопаткой (Сэнди, куда смотришь?) и, чтоб потом не мыть тарелки, просто поставил сковородку на стол через разделочную доску. — А зачем дырка в вилках? — Валентин показал плоскую «нелюдскую» ручку вилки, где было сделано отверстие, как для темляка. Тактическая вилка, чо. Главное, чтоб не ложка с дыркой. — Дйя шЫыбят, — пояснила Сэнди, набивая рот горячим блюдом. — Штопф ыэ аняы. Ага, петелька на копытце надевается, чтоб не роняли. Как некоторые тут на стол изо рта роняют. От жадной спешки. — Ты ешь, не торопись. Я вот подумал, — Валентин нахмурился, — а сможешь меня завтра сводить к этому единорогу? Есть тут такой? Заодно можно будет показать меня городу. Ну, появился у Лайт Сэнд безобидный дурачок непонятного вида. Бывает же? У кого-то и с драконом какие-то отношения, а тут всего лишь некий дефектный, выгнанный алмазными псами. — Дефекатный! — пони встала, чтоб погасить горелку под засвистевшим чайником. Заваривала сама. «В каком-то смысле она права, — решил белкопес. — Я тут высрался неизвестно откуда».***
Ночной выворот Дэш пережила нормально. Внезапно перехватывает дыхание, и начинаешь падать. Тонко свистит воздух в маховых перьях. Еще иногда крыло начинает непонятно дрожать. Ее учили, что такое бывает в местах, бедных магией, и при скоростном спуске с большой высоты. Магия «слизывается» с крыла и остается обычное обтекание перьев воздухом. Которое никто не изучал, кроме этих заумных выродков с длиннющими тонкими крыльями. На высоте характер магии другой, она, как говорят единороги, более эфирна. И там эти похожие на океанских птиц, а не на нормальных пегасов уроды часто сталкиваются с тем, что скорость должна быть высокой, а крыло начинает дрожать. Флаттершай там у них какая-то приключается, по их словам. Та тоже по сравнению с Дэш летать не умеет. Садилась на Тракт. Была бы высота больше, пришлось бы соскальзывать со склона подходящей дюны и молить Селестию, чтоб не закувыркаться. Песок мог быть рыхлым. Ночью, правда, следовало бы обращаться к Луне, но Рэйнбоу Дэш, как воплощение Верности, признавала только одну принцессу. Вторую просто боялась. Тракт больно ударил по хуфам. Еще и парашют выронила. Подобрала, ругаясь, эту никчемную тряпку. Кстати, если верить светлеющему на востоке небу, Дэш почти на месте. Теперь дождаться, когда рассветет, и начинать поиск. Пегаска решила, что если обнаружит негодяя, портящего магию, ему и без Элементов не поздоровится! Подкрепилась сэндвичем, сляпанным из результатов хлебопекарных оккупаций Пинки, перетертой в кашу с солью и уксусом зелени и — тихо, вы! — сушеных резинок из мяса какого-то морского обитателя. Запила водой из хитрой фляги, сделанной из оклеенного латунью полированного изнутри коленца настоящего ниппоньского бамбука. Фляга сохраняла воду холодной. Или теплой. Самое то для пегасов, практикующих долгие перелеты. Дэш считала, что ей как раз такая нужна. Правда, с долгими перелетами могло выйти как с повозкой, но ведь вон куда уже улетела!***
Очередной удар пришелся на позднее утро. Солнце припекало немилосердно. И вдруг оно стало пепельным. Невидимый свет въедался в мозг сквозь зажмуренные глаза. Словно что-то нематериальное вырвали из тела. Или как будто пытаешься поймать обрубками собственные отсеченные конечности, кувыркающиеся в воздухе. Черный луч, не видимый, а ощущаемый подсознанием, ударил в небо, намотал на себя само пространство. Режущие снежинки кристаллического времени проходили тело насквозь, резали не плоть, но стремление жить. Закричала, искрясь праздничным фейерверком, Рэрити. Грохнулась набок, забилась. Твайлайт скрючило в прыжке. Шатаясь, Эппл Джек нащупала вслепую упавшую принцессу и запихала ее под железо. Твайлайт мертво обвисала в копытах. Магия просто лилась с нее радужным водопадом, серея и становясь чем-то… Другой магией. Магией тех, кто ушел. Их теперешней магией. И нет такого места на земле, где не был бы погребен колдун. «Если это продлится достаточно долго, Твай умрет», — подумала Эппл Джек. Потом ей стало плохо окончательно. Спазмы желудка и вонючая кислятина во рту. Пинки Пай что-то кричала, но уже не разобрать. В голове только… «Иак-Сакакх! Иак-Сакакх!» и какой-то навоз минотавра про Врата и Ключ. Схлынуло. Конвульсивно задышала Твайлайт, как хватающая ртом воздух рыбина. Пытается «проглотить» сухой воздух, который не лезет в легкие. Потому что сначала надо выдохнуть, а не впихивать в себя лишний газ. Флаттершай, бесполезно болтая крыльями, подковыляла к тележке, тяжело поднялась на задние ноги, залезая внутрь, и расслабленно стегнула Твайлайт плоскостью хуфа по животу, тут же потянув принцессу за передние ноги на себя, заставляя сесть. Твайлайт задергалась, шумно выдохнув, снова наглоталась воздуха, но теперь дышала реже и выдохи делала, хоть и неправильно, грудью, а не животом. Флаттершай повернулась к Эппл Джек. Та отшатнулась, зажмуриваясь. Взгляд пегаски просто убивал, парализовывал дыхание и сбивал сердце с ритма. Из уголка глаза Флаттершай пробежала и капнула розовая, под цвет гривы, капля. Словно лопнул сосуд, и кровь измененного состава смешалась со слезой. — Они здесь, — прошептала Флатти. Крылья ее висели тряпками. — Кто? — земная пони ничего не поняла. — Я не знаю, кто они. Их нельзя подавить Взглядом. У них нет даже животного мышления. Есть только антимысли в антиразуме. — Они попытались открыть врата. Снят пятый замок, — добавила Пинки Пай. Ее грива необъяснимо распрямилась, глаза закрыты, словно доверяет только внутреннему взору. Тот редкий момент, когда розовой пони настолько не смешно, что никакие подпрыгивания и песенки не помогают. — Что за замок еще? — спросила Эппл Джек, подходя к стонущей Рэрити. Та, видимо, грызла песок от хлынувшего из нее наружу через рог водопада боли. Зубы повредила, скорей всего. — Я не знаю. Я узнала только, что пятый замок снят. Теперь вся надежда на сами Врата. Что их не увидят. — Кто не увидит-то, ебаное сено?! — закричала Эппл Джек. Рэрити замычала и засучила ногами. — Они. Те, что были до всех. Противоположность той магии, которая дает саму жизнь. Отражение. Я еще на Каменной Ферме слышала про них. Ну, если найдешь зеленый камень, который красный и весь в неизвестных значках, то надо сразу разбить его молотком, а то все кристаллы почернеют. И читать эти значки нельзя. — И как их читать, если они неизвестные? — Эппл Джек посторонилась, пропуская Флаттершай к Рэрити, а сама подумала, что злые грибные порошки в бочке с сидром, все-таки, были и сделали свое дело. Розовой хохотушке чердак основательно просквозило. — Не знаю. Земнопоньские легенды же, — Пинки подошла и подала Флаттершай флягу. — Спасибо, Пинки, но ей бы сейчас чего послаще, — вздохнула пегаска, — и покрепче. — Секунду, фелледи и джентлькольты, — невесело усмехнулась Эппл Джек. Она забралась в повозку, протиснувшись мимо Твайлайт, ошалело вращающей глазами. Порылась и достала свою флягу. Особую флягу. Плоскую, не из металла, а из стекла. В кожаном чехле (прости, свинка!) с дополнительной оплеткой. — Про «послаще» не знаю, а «покрепче» тут как надо. Даже горит, — Эппл Джек передала фляжку Флаттершай. — И наша принцесса пусть хлебнет. А если ей зачешется написать об этом другой принцессе, то я честно скажу, что кое-кто несовершеннолетний распивал тут со всеми… — С чего она несовершеннолетняя-то? — хрипло выдохнула Рэрити. Она уже сидела на крупе и зачем-то сунула нос в подмышку. Проверяла, не перебило ли запахом пота парфюм? — А сколько ей лет как аликорну? — Эппл Джек снова усмехнулась.***
Теперь двигались медленно. Твайлайт отлеживалась в переколдованной заново повозке, чувствуя, что хоть металл и отражает солнечные лучи, но нутро железного шатра на колесах превращается в печку для выпекания кексов. Кексики из пони, раздери вас Дискорд! Рэрити пришла в себя и даже сколдовала немного прохлады каким-то странным заклинанием скоростного испарения воды из смоченной тряпки, оставшейся от своих швейных экспериментов. Единорожка теперь тоже ехала внутри. Пинки шла рядом с Эппл Джек. Пыталась рассказывать смешные истории. Но получалось не очень. Грива розовой поньки закудрявилась обратно, но глаза выдавали пережитое. Не трагедию, не опасность для жизни. Нет, это было какое-то внезапное знакомство с невообразимой дрянью, с материальным отрицанием чего бы то ни было, с извращением свойств мира. Что именно привиделось Пинки, Эппл Джек не представляла и не хотела себе представлять. Да и не смогла бы, если честно. Флаттершай взлетела. Больной птицей пропорхала туда-сюда. Вернулась. Отдышавшись, сообщила: — Дым. Зеленый. Далеко.***
Рейнбоу Дэш летела низко. Не чуя себя. Видел бы ее Белкин, пошутил бы про прорыв ПВО на малых высотах. Дэш старательно входила в повороты, не теряя скорости, дышала часто, но по системе. И летела. Почему-то забыла надеть летные очки, хотя у поверхности могло быть что-то вроде миниатюрных пыльных смерчиков. Потом пегаска увидела повозку. Закричала, забила крыльями, словно пытаясь плыть по воздуху в стиле минотавров, упала. Вскочила и бросилась к подругам. И снова рухнула. — Дэши? — Флаттершай поспешила на помощь. Явно ведь что-то случилось. — Дэш, ты ранена? — желтая пегаска попыталась приподнять голубую. Смелая и крутая Рэйнбоу Дэш разрыдалась. У нее что-то было с глазами. Какое-то воспаление. Сосуды набухли, склера в плотной прозрачной слизи (словно загустевшие слезы), непонятно, где начинается радужка. — Они пришли, — треснувшим голосом проплакала Дэш. — Пожалуйста, давайте уйдем отсюда! Надо сказать принцессе… Пожалуйста… Давайте уйдем. Давайте уйдем! Пожалуйста!!! Прозвенел рог. Рэрити тяжело выбралась из повозки. — Тащите ее внутрь… Я так пойду. — Чем ты ее? Это не опасно? — забеспокоилась Флаттершай. — Этим мелких жеребят спать валят, когда они буянят вечером, — Рэрити магией вывесила тело Дэш в воздухе, но полностью поднять не смогла, ноги касались песка. — Я слабее и безобиднее ничего не знаю. — Что? — Твайлайт тоже выглянула наружу. — Ничего. Поработай нянькой, твое высочество. Дэшке сейчас кошмары будут сниться, — вздохнула Эппл Дэш. — Думаю, можно заставить ее забыть пережитое, если что. — Думаю, сахарок, мы уже говорили на эту тему, — исподлобья зыркнула земнопони. — И про оскорбление Венценосной Особы действием тоже. И мне показалось, что ты все поняла. — Нет, ну вдруг она сама попросит… — Вот когда попросит. А сейчас нам надо знать, с чем мы столкнулись.***
Идиотская идея. Сэнди надела что-то вроде шлейки, к которой пристегнут поводок. Другой конец поводка был пристегнут к поясу от комбинезона. Моего комбинезона. Мне вменялось покорно идти за пони, иногда размахивать руками по незаметному кивку поньки и издавать что-то похожее на речь алмазных псов. Сначала эта кобыла вообще хотела провести меня голым и в ошейнике, но я сказал, что внезапное обретение животным разума будет подозрительно воспринято. А так видно, что существо в рабочей одежде, нанято не само, а через посредника (попросту, продано), достаточно разумное для шахты или еще чего, но тупое и без магии. Сэнди, подумав, согласилась. Вот, иду за поняхой, зависаю у редких витрин и пугаюсь паровозных свистков. Сэнди ругается, дергает лапкой поводок, призывает на голову тех, кто это ей впарил, духов зимы и обзывается каким-то Ахуизотлем. «Ах-х-х-хуизотль!» — повторяю я, заколдобившись в очередной раз у витрины аптеки, где среди грелок и резиновых груш лежит член из того же материала. Кстати, это с натуры лепилось? Тут же показываю пантомиму на тему процесса создания. А что, навык в «Крокодила» есть. Нет, это не тот «крокодил», с которым вы дружите, юные безногие Чебурашки. Сэнди багровеет сквозь шерсть. — Белкин! — Ой? Вер ист дас хиир? — делаю еще и вид, словно застегиваю ширинку. — Майне кляйне шланге ист капут! Нах… Сэнди уже рычит эквестрийскую непотребщину. Тянет. Ладно, пойдем. — Э-э-э! Казаина! Мало-мало бит плати! — несколько фраз я заучил чисто фонетически. — Каких тебе еще битов, плод магических экспериментов? Зачем они тебе, дураку? — почти кричит Сэнди, а я из пяти слов одно понимаю. В лучшем случае. — Моя (слово я знаю) Ахуизотль (машу на витрину) покупи (знаю в двух формах и изуродовал близкородственной связью) иди! Э-э-э… Шайтан… Сэнди хрюкает и закрывает глаза хуфом. Снова ругается. Какой-то неестественной расцветки единорог в пиджаке или чем-то похожем, но как и почти все тут, с голой жопой, убегает в здание не то ратуши, не то мэрии. — Э-э-э… Бежай как! Бит бери много-много! — За что? Какие биты? С чего ты взял? Зря она это. А я предупреждал, что позориться ей со мной, а не мне с ней. Прямо перед выходом и предупредил. Показываю, с усилием протискивая указательный палец одной лапы через кольцо из большого и указательного другой. Рядом изумленно ругается и сгибается, задыхаясь от смеха, какая-то поняшка с укладкой на голове. Город маленький, но к тому времени, как пришли, за нами уже небольшая стайка пони. Сэнди отстегивает свой конец поводка и отдает мне. Обводит тяжелым взглядом понях. — Кто испугает или прогонит животное, канализацию будет чинить сам. А там в подвале навоза по ноздри может быть… А где и выше. Пони отходят назад. В глазах лошадок решимость не дать мне убежать, чтоб, не дай Селестия, самим не крутить говняный трос в трубе. Во мне же тоска по гранате. Не люблю толпу. И помню, как бегал на тренировках. «Тебя убили, Стерх. Или парализовали и собираются потрошить. Нет, это не оборот речи!» «Стерх, мы город отрабатываем, где тебя услышат? Нет! Лес! Глухой лес! Никто ничего не услышит! Тогда какая еще жалость? Убивай, если есть шанс!» «Оружие и патроны! Перед тем, как обшмонать труп, сделай проверку, если хоть чуть-чуть сомневаешься. Обычно ножом за челюсть». «Не останавливайся, не бери чужого без крайней необходимости! Ни с кем не контактируй! Поймают, — коси под не совсем разумного и выжидай момент для суицида. Помни, здесь мы твою тушку еще откачаем, а вот изуродованный пытками мозг — нет!» «Я скоро, Белкин, успокойся», — чуть слышно шепчет моя «хозяйка». Пистолет мы решили оставить дома. Рано так светиться. Что-то ремесло шпиона совсем не радует. Дать убить себя ради интересов Родины? Но ведь Родина тем и важна, что дает тебе ту среду, насколько это у нее получается, чтоб тебе не приходилось делать такой выбор. А если никто не готов умирать, то о какой Родине можно говорить? Тогда, родные, у вас нет своего государства, вы не представители своего народа. Нет у вас вообще никакого народа. И никто за вас не вступится. Не знаю, как тут у пони, а у людей существование страны и нации зависит от грубой силы. Или от средств и воли устроить апокалипсис. Не хочу быть шпионом там, у себя. Мерзко это и страшно. Но вот уже ввязался. Радует, что здесь смерть понарошечная. Главное, чтоб четвероногие не просекли, что надо ловить меня живым. Буду бежать и драться, пока не догонят и не убьют. Пойму, что прислали по мою душу профессионалов, — кончу себя хоть осколком стекла. Умею. Научили.***
Сэнди вышла, буркнула, что ярмарка с бродячими артистами закончилась, и потянула Белкина внутрь. Взгляд у него… Она как-то видела (ладно, украла!) отложенные для уничтожения фотографии разрушенных сталлионградских памятников. У каменных пони был похожий взгляд. И тогда, в Бэдлэндс. Тоже. Белкин шел по коридору за Сэнди. Запах больницы. Понька-медсестричка в халатике, не закрывающем круп. Н-дя… На человеческой или хотя бы антропоморфной девушке это смотрелось бы эротично или вызывающе. А на пони — смешно. Хотя поняхе идет. Дверь. Доктор. Единорог. Что-то говорит, что обычно говорят доктора. Сэнди отвечает, но мнется. «Доктор, мне всюду вместо людей мерещатся лошади! А в зеркале я отражаюсь как белка!» И в психушку. С подозрением на «белку». Которая, блядь, отражается. — Мисс Сэнд, вы же его не на осмотр привели, я правильно понимаю? — Мы договаривались… — А ночью не могли? Зачем вот прямо сейчас? — Легализация. Он сам предложил. Чтоб все привыкли как к смешному и безобидному. — А он безобиден? — У него нет острых когтей или длинных клыков, он не слишком силен, хотя дискордово вынослив. Он хрупок по строению. Наверно, безобиден. — Тогда почему Вы это говорите с таким сомнением? — Помните, я говорила, — Сэнди понизила голос и оглянулась на дверь, — про двух чейнджлингов? Это он их. Безо всякой жалости. — Хм… Он… хоть разговаривать умеет? Или только речь имитирует? — Сталлионградский. Не самый лучший язык с учетом некоторых событий. — Ладно. Объясните ему, как это будет происходить. Вот Дискорд! Вы хоть представляете, почему это заклинание опасно? Да потому, что сам кастующий его единорог подвергает свой разум страшной нагрузке! Там надо в чужих ассоциативных связях копаться! — Доктор, я уже говорила вам. Медицинские инструменты, аппараты, направления для поиска немагических лекарств. Что угодно. И в патентах будет ваше имя. — Вы уверены, что сможете все это откопать? — Почти, — Сэнди усмехнулась. — Если все так, как вы говорите, с этим заклинанием, вы мне поверите. «Вот же круп трусливый!» — подумала Сэнди. Страшно опасно ему, мулу рогатому! А Белкину, значит, все hren po derevne! Но другого выхода нет.***
Это началось как та забавная программа для скоростного чтения. Проекция слов на экран с огромной скоростью. А потом ты понимаешь, что скорость была маленькая. И это лишь слова, а не гипертекстовая мешанина из слов, звуков, картинок, запахов… Сэнди молодец, что стала учить меня читать по-местному. Сейчас бы уже валялся от «переполнения буфера». Или устроил прощальный пионерский костер с запеканием черепухи вместо картошки. Кстати, картофель тут есть, формой на арахис похож. Голова не соображала. И начали проступать в воздухе надписи на русском. Аварийное покидание капсулы. Плохо.***
— Сэнди, ты можешь отвести меня домой? Я бы у тебя на заднем дворе полежал… — Белкин! — Сэнди не сразу сообразила, что белкопес сказал это на эквестрийском, старательно выдавливая из пересохшего горла непривычные сочетания звуков. Торопливо распрощалась с доктором, которого, кстати, звали Чип Ресепи. Не потому ли он здесь и сидит, что в том же Кантерлоте его рогатые коллеги не поняли практики назначения дешевых аналогов дорогостоящему лечению? Ну, с медицинской точки зрения, конечно же. Они дошли до дома Сэнди, а потом Белкин вдруг рванулся за дом, повернулся и сказал, что кто-то потерял какое-то семечко. Лайт Сэнд была умной пони и, прикопав новый череп, решила отнести старый на пустырь за угольными складами.***
— Кого вы притащили мне?! Вы… Вы хоть представляете, что у него в голове? — Метательные пауки с Ночи Кошмаров, лакающие сидр и распевающие непристойные песенки? — Мягко сказано! Он ведь не говорил вам, кто он? — Ну… Помесь мантикоры, алмазного пса и белки из Кантерлотского дворцового сада? — Сэнди улыбнулась. Вообще, сидеть у доктора в кабинете и пить чай было хорошей идеей, но не ночью. Тем более, в чай была добавлена травяная настойка на спирту. — Знаете, как он видит сам себя? — прошипел Чип Ресепи. — Как если бы кто-то сделал пони из обезьяны! Из обезьяны, а не из дикого шестилапого предка драконикуса! Он точно не с каких-нибудь звезд упал? — Не повторяйте глупости за зебрами, доктор, — устало посмотрела Сэнди на Чипа. — Даже если это иномировое существо, что оно сделает одно, да еще без магии? — Знаете, какой у него Особый Талант? — доктора передернуло, даже всякая докторская всячина звякнула в застекленном белом шкафу. — Строить смертельные ловушки для вредителей? Работать надсмотрщиком на каторге? — Сэнди наклонила голову вбок. — Ну, удивите меня! — Он пишет сценарии. Вот только не для праздников, а для порядка работы мыслящих машин! Мыслящих! — И что? Или это типичная единорожья страшилка? Восстание паровозов! Бу-бу-бу! Чух-чух-чух! Тартаров локомотив спрыгивает с путей и движется на Кантерлот! В топке горят тела задавленных им древесных волков! Пони кричат из зарешеченных окон вагончиков! — Вы не понимаете… Цивилизация, строящая мыслящие машины, корабли с моторами на распаде вещества и умеющая разбирать наследственную информацию… Я… Я должен сообщить Принцессам! — Доктор… Вот зачем вам кому-то что-то сообщать? Тем более, Принцессам. Они же пришлют Хранительниц Элементов. Не сами же прилетят ловить непонятное немагическое существо с вывихнутыми мозгами по пустыням и лесам? Нет, это будут Хранительницы. И те начнут рыться в грязных простынках всего Додж-Сити. Они ни сена, ни члена не умеют, но начнут. С выдумкой и весельем! Хотите проверить, что придумают сделать с вами Элементы? — Но… — Элемент Правды. Вывернет наизнанку любое событие. А уж переврать причину того, что умелый медик-единорог уезжает из столицы… — Не думаю… — Чип Ресепи закаменел лицом. — Элемент Верности. Верно отобьет вам внутренности или что-нибудь сломает. Хотите ссать кровью? А потом, когда Селестия потребует отчет, этот эпизод представят как поимку опасного преступника! Не преступник? Ой, ошибочка вышла! Но ведь все живы, и все кончилось хорошо? А вы, доктор, будете лечить самого себя всю оставшуюся жизнь. Все пять с половиной лет. И никто не ответит за вашу смерть. Потому что Элементы! — Я… — Не будет никакого «я». Будет только приказ Элемента Доброты. В том числе и приказ оговорить самого себя, если доживете до суда! Хватит? — Договаривайте уж! — в голосе единорога проскочили истеричные нотки. — Вы еще Щедрость и Смех не испаскудили! — Спектакль. Высочайше утвержденное комическое действо про докторишку-недоучку с пачкой таблеток на жопе. Чтоб все ржали. И чтоб никому не пришло в голову интересоваться реальными событиями. Например, почему умелый единорог вынужден применять для обучения языку странное и «устаревшее» заклинание. Плюс еще одна грандиозная пьянка, которую никто не захочет вспоминать из-за стыда. А стыдно всем будет из-за того, что сделали с вами. В результате поданной Смехом даже не дурной, а преступной идеи. — Я вам не верю… Вы… — Что там осталось, доктор? Щедрость? — Сэнди улыбалась, но в глазах стояли злые слезы. — Термин «заказное убийство» вам знаком? Это если вас не уговорят за большую, очень щедрую сумму стереть себе кой-какие воспоминания для блага всей Эквестрии. А дальше будет Магия. И пускающий слюни дворник, взятый из жалости или в виде изощренного издевательства в Школу Дружбы. Двор мести. Метлой. Без магии. Без вашей магии! — Как вы так можете, Лайт Сэнд? Как вы так можете?! Вы же были доброй пони! — Правитель действует статистически, — вздохнула все-таки расплакавшаяся Сэнди. — Никакая принцесса-аликорн не в состоянии понаделать счастья всем и разом. И две не могут. И две с половиной, как сейчас. Чтоб всем и без обид. А жизнь одного пони почти ничто перед жизнями многих пони. Многих, доктор! Тем более, жизни бандитствующих грифонов или религиозных фанатиков яков никто и считать не будет. И это правильно. Они нас тоже считают только перед продажей. Но здесь и кроется зло, доктор. Правитель может привыкнуть разменивать жизни своих подданных на общее количество счастья и добра для всего государства. Забыть за тысячи лет, что государство не существует без населяющих его народов. А народ состоит — какая неожиданность! — из тех самых простых пони. Которыми и жертвуют. — Но принцесса… Чтоб вот так, с неизмеримым лицемерием... — Доктор, что Вы знаете о Сталлионграде? Хотя, не отвечайте. Я уже не могу это слышать. Так вот, я археолог. Хороший или плохой, но выученный. И я кое-что видела. Откапывала. Сталлионград, конечно же, не был Счастливыми Лугами, но и Тартаром он тоже не был. Он был цитаделью на пути Тартара в Эквестрию. И убежищем на крайний случай. А в убежищах вряд ли будут бочки с сидром, серпантин и прочее Гранд Галопинг Гала с пирожными. Зато там будет относительно чистая вода, отвратительная еда на всех, лекарства и уродские резиновые маски, как те, что используются на фермах при распылении того, о чем не принято сообщать жеребятам нежного возраста. А Селестия разрушила эту цитадель при помощи подлости. Она обещала союз с теми пони, а сама предала их. И посмела поверить, что это «военная хитрость». И пони увидели, что с другими пони можно поступать как с распоследним куском навоза, и причина не важна. Лишь бы была возможность все скрыть или всех запугать. Или купить. И Тартар уже приходит. — Но если ваш пришелец пришел уничтожить Эквестрию? — Не думаю. Он слишком зациклен на дурной реакции общества в отношении себя. Он избегает лишнего общения, но разрушить общество не стремится. Так ведь удобнее, когда работает хлебная лавка, есть, где подстричь гриву и куда сходить вечером на представление. А не заросшие пепелища. А еще, — Сэнди вздохнула, — ему просто насрать на дела других. Делайте, что хотите, только меня не трогайте. — Но тогда… Зачем он убил перевертышей? — Чтобы они не убили его. — Но как он мог знать, что они попытаются сделать такое?! — Как-то мог… А я вот не знала! Чип Ресепи вздохнул и плеснул Сэнди еще немножко настойки в чай.***
— Белкин, как ты? Белкин щурился. Благодарно кивнул, когда ему дали попить воды. Поморщился, зажимая локтем ватку на месте прокола. Кто-то уже тащил пижамообразную больничную одежду. — Помогите выбраться. И дайте бумагу. И чем писать… Быстрее, пока не забыл. — Что там у тебя? — Не поверите. Учебник конского языка. Впрочем, что-то мне подсказывает, что алфавит вы уже знаете.
