3.
1 ноября 2019 г., 18:18
Раз–ступенька, два–ступенька, три–ступенька… Джейме считал про себя, чтобы отвлечься от бешеных ударов словно сорвавшегося с цепи сердца.
Первый курс. Он действительно был младшим для Грейвза. Такого умного и одаренного. Такого сильного и правильного, черт бы его подрал. Он тогда бесил Джейме до красных глаз. Наверняка его отец мечтал именно о таком сыне, как этот проклятый старший. Джейме понимал, что Максимилиан идеален. Не то, что он сам: вечно лохматый проблемный подросток в богатой семье, с отцом-военным, привыкшим воспитывать рано осиротевшего непутевого сынка исключительно ремнем…
Мать, которую Джейме обожал и боготворил, умерла в очередных родах, стремясь угодить мужу и таки подарить ему долгожданную дочь. Ее уход мальчик воспринял, как величайшее предательство — и от нее самой, и от бога.
Он отчаянно завидовал Грейвзу. Постоянно пытался задирать, злился, но тот умел как-то так посмотреть, что запал Джейме сходу иссякал. Он, конечно, язвил, но ничего, кроме удивления или усталого вздоха добиться от старшего не мог. А рисковать своим положением в университете, откровенно нарываясь на конфликт, не собирался.
Второй курс. Он влюблялся, черт подери. Влюблялся, хотя обещал себе, что не станет никогда. Он уверился, что любовь всегда приносит боль, после того как ушла мама. Джейме казался ее копией: высокий, гибкий и тонкий, с выгорающими до льняной белизны волосами и серыми глазами, порой отдающими в бледную лазурь, похожий на эльфов Полых Холмов — зимних фейри Неблагого Двора, сказки о которых сопровождали его с колыбели. Отца в нем раздражали ровно те же самые черты, что радовали в жене: необычная внешность, запоминающаяся красота и природное изящество. Он все время пытался сделать сына более «мужественным» и «правильным», чем лишь бессмысленно мучил одаренного и чуткого мальчика, и без того глубоко раненого ранним сиротством.
Максимилиан принимал Джейме таким, каким видел: порой агрессивным, порой потерянным, и всегда готовым выпустить когти. Младший привык жить по принципу «лучшая защита — нападение», но с Грейвзом эта система раз за разом давала сбой. «Я не нападаю на тебя», — мягко говорил он снова и снова, как только Джейме показывал зубы. И Доэрти, привыкший к ответной агрессии, терялся. Будь Грейвз слабым, Доэрти бы понял. Презирал бы, но не трогал: он понимал, каково это — быть слабее, и не позволял себе срываться на тех, кто не мог ему ответить. Но Максимилиан был сильнее него — и морально, и физически. И Джейме не знал, как себя вести, когда все его нападки разбивались о спокойствие и доброжелательность старшего, как о скалу. Он видел в этом насмешку — но старший его не высмеивал. Искал пренебрежение и даже презрение — но старший оставался неизменно внимателен и вежлив. Пытался разглядеть уловку — но Максимилиан держался открыто и прямолинейно. И защита Джейме начинала трещать по швам.
Третий курс. Учебный год начинался паршиво, и Джейме, истерзанный вынужденным длительным общением с отцом на каникулах, сорвался. Не выдержал. Раскрылся, доверился, осмелился ослабить контроль, отпустить вожжи, отключить вечное изматывающее напряжение. В тот вечер он напросился к Грейвзу, безобразно напился, жаловался, даже плакал, переполняясь отвращением к себе, мучительно и упрямо цепляясь за остатки гордости. Остался ночевать у старшего, пьяный, жалкий, беспомощный. С утра он ждал чего угодно, понимая, что сам подставился и вполне заслужил любую негативную реакцию. Удар, издевку, разочарование. Но не произошло ровным счетом ничего. Грейвз вел себя по-прежнему спокойно, доброжелательно и… тепло. Никак не воспользовался тем, что сам Джейме расценивал, как постыдный срыв, а его старший, кажется, не посчитал чем-то особенным, и тем более — достойным порицания. Не упрекнул, не высмеял — выслушал и протянул руку помощи.
И Джейме сдался. Нет, он не смог признаться. Никогда не умел говорить о своих чувствах и желаниях. Но вот подойти и уткнуться старшему в плечо — решился. Максимилиан обнял его в ответ так естественно, непринужденно, словно делал это в тысячный раз. Нашел губами губы, втянул в долгий поцелуй. Грейвза оказалось невероятно легко любить, и сам он с удовольствием одаривал Джейме ответной приязнью, вел себя предельно честно, без лишних накручиваний, затей, недомолвок, к которым привык Доэрти.
Четыре–ступенька, пять… Лестница высокая, но заставлять ждать старшего чревато.
Четвертый курс. Больше, чем старший и младший — лучшие друзья и любовники. Грейвз закончил университет и успешно занимался наукой, у Джейме появились свои младшие. Но Максимилиан оставался его старшим — неизменно. Джейме неохотно признавал, что Грейвз стал его насущной потребностью, а их близость — необходимостью, как вода или воздух. Тайна крылась не только в сексе — хотя и в нем тоже. Максимилиан понимал его. Понимал и принимал, со всеми его слабостями и недостатками.
Пятый курс. Секс... Доэрти любил секс с Максимилианом до дрожи в коленях. Ему хватало смелости и искренности перед самим собой, чтобы осознавать: он не просто мечтал о сексе, он буквально дурел от одной лишь мысли о том, что делал с ним Грейвз, и хотел одного — чтобы тот затрахал его до потери сознания, до полусмерти. И в то же время он совершенно не представлял, как обратиться к старшему с подобной просьбой, или даже просто самостоятельно предложить ему заняться любовью. Он давно привык — спасибо отцу — что, если ему что-то от кого-то нужно, это ставит его в униженное и зависимое положение. Ощущение нестерпимо жгло, как мучило порой и ожидание инициативы от Максимилиана. В итоге, загнанный в угол собственной неуверенностью, страхами и неумением озвучивать естественные желания, он добивался своего предельно идиотскими способами. Он, конечно, осознавал, что его глупые манипуляции и порой откровенно бессмысленные и жестокие игры отнимали у него самого время и силы, и могли разозлить или ранить тех, кто ему дорог, в первую очередь — старшего. Но не мог перебороть себя. Максимилиан видел его насквозь, и не давил.
В постели Джейме нередко сопротивлялся. Грейвз удерживал — легко, без усилий. Гибкий и верткий Джейме, хотя и занимался, как положено молодым людям его круга, всевозможными видами спорта, ничего не мог противопоставить своему старшему. Смуглый, черноволосый, хищный в своей вкрадчивой и опасной красоте, Максимилиан был немного ниже, значительно крепче и коренастее, тяжелее и бесспорно сильнее. Выдохшись и устав, Джейме замирал — и лишь тогда старший отпускал его. Он ни разу не приступил к ласкам, не коснулся его как-то двусмысленно и интимно, не убедившись, что младший осознает — его больше не держат. Он волен встать, одеться и уйти. Джейме чувствовал глубокую признательность к старшему за эти игры, которые позволяли ему расслабиться, забыться и отдаться в его надежные руки. В голове Доэрти варилась адова каша из стереотипов, религиозных догм, отцовских наказов и оскорблений, и он, отлично отдавая себе отчет в своих пристрастиях, все же не мог смириться с ними. Собственные желания казались ему отвратительными и постыдными, хотя к своему любовнику он, парадоксальным образом, ничего из этих далеких от реальности оценок и суждений никогда и близко не применял.
Когда старший, легко включаясь в ведущую роль, перехватывал инициативу и вроде как брал его вопреки сопротивлению, это словно снимало с Джейме ответственность. Неглупый и самокритичный сверх меры, он прекрасно понимал всю извращенную ненормальность подобной логики. Но позволял себе до поры бредовый самообман, чтобы наконец броситься в омут порочных наслаждений. Разрешить себе радоваться близости любимого человека. Вот так, под пусть и игровым, но принуждением, он мог побыть плохим. Отдаваться, кричать от запретного грешного удовольствия, быть страстным и… грязным. Неправильным. Позором «приличной и благостепенной семьи», как любил выражаться отец, провалиться ему к дьяволу в преисподнюю.
И в то же время Джейме точно знал, что Грейвз никогда не перейдет к настоящему насилию. Потому старший и отпускал любовника, как только тот сдавался ему на милость. Доэрти ощущал каждой клеточкой тела свою полную, безраздельную зависимость от старшего, от его доброй воли и порядочности. Максимилиан ведь и впрямь легко мог бы взять его силой — действительно мог, и Джейме понимал: он бы не сумел остановить Грейвза. Реши Максимилиан так поступить — его младший вынужден был бы подчиниться и молчать уже безо всяких игр. Не отцу же жаловаться, в самом деле… Узнай кто-нибудь об их отношениях — и Джейме оказался бы без дома, без семьи, а заодно без наследства и средств к существованию, а значит — без образования. И даже закончив университет, и начиная строить успешную карьеру, он все еще не сомневался, что привязан к семье, пусть не материально, но морально. Грейвзу же их связь не грозила ничем: его родители умерли, он был знатен, богат и ценен в мире науки. Возможно, его репутации гласность и нанесла бы урон, но опасность для Джейме оставалась несопоставимо выше. Они оба это понимали. Именно поэтому Грейвз всегда давал ему возможность отказаться.
Шесть. Семь. Восемь. Девять. Совсем немного до самого верха.
Они расстались на несколько лет, когда Максимилиан покинул Европу, приняв приглашение американских коллег. За это время Джейме перепробовал все искусы, предлагаемые большими городами молодым людям с именем и состоянием, и понял, что никто, кроме Грейвза, не мог дать ему то, в чем он отчаянно нуждался: защищенность, принадлежность и принятие. Устав от череды пустых и скучных любовных связей, которые к тому же требовалось тщательно скрывать, Доэрти еле дождался возвращения своего старшего. К счастью, тот, казалось, тоже соскучился и не противился возобновлению отношений. Когда Джейме наконец почувствовал себя в плену знакомых рук, властно обездвиживших его, вынуждая смириться и подчиниться, он едва не разрыдался от облегчения. Хотелось прильнуть губами к любимым ладоням, раствориться в объятиях и умолять старшего никогда больше не бросать его. Вместо этого он еще поупирался для вида, и лишь потом сдался, подставляясь под поцелуи и ласки. Он так и не сказал старшему, как безумно тосковал по нему. А тот привычно принял его выкрутасы, как должное. И, как всегда, простил. Тогда Джейме еще мог рассчитывать на терпение и всепрощение Максимилиана.
Лестница закончилась. Всего шаг, последний шаг…
Максимилиан всегда понимал его без слов. Всегда оставлял свободу выбора. Всегда щадил его самолюбие, видя хрупкость и уязвимость Джейме. Всегда.
Раньше. Но не сегодня.
Доэрти глубоко вздохнул, и шагнул в спальню.
