SM. Искупление

      Джейме молча ждал, упершись взглядом в пол. Грейвз жестко бросил:       — Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Ничего из того, что будет сегодня, тебе не понравится. Если пришел за этим, убирайся.       Младший только отрицательно мотнул головой.       — Я не буду играть с тобой в игры, учти, — добил старший. — И, если меня хоть чем-то не устроит твое поведение, я тебя просто вышвырну.       Джейме обреченно кивнул. Грейвз пожал плечами.       — Тогда надевай, — он указал на кровать.       Джейме перевел взгляд на покрывало, и растерянно выдохнул. Там чернели кожей и матово блестели металлом наручни и поножи, несколько ремней и… фиксатор для члена. Он даже не сразу понял, что именно видит, а когда дошло — нервно дернулся. Невольно потянулся к фиксатору. Помимо изогнутой формы, призванной ограничивать эрекцию, устройство имело внутренний тонкий штырь, оканчивающийся небольшим шариком — для введения в уретру. Джейме представил, как неприятно и болезненно будет чувствоваться возбуждение в подобном «поясе верности», и похолодел. В смятении вопросительно глянул на старшего. Лицо Максимилиана оставалось совершенно непроницаемым.       — Я предупреждал, это не игры для твоего удовольствия, не надейся. Смазку не забудь. Не поранься.       Джейме решил больше не тянуть, и принялся, стараясь не смотреть на Грейвза, надевать «сбрую». Было неудобно, но он добросовестно затянул все крепления и ремни на запястьях, плечах, щиколотках и над коленями. Закончив, выпрямился, ожидая нового приказа.       — Сюда, — коротко скомандовал Максимилиан.       Джейме обернулся. Этого… скажем так, предмета мебели в спальне старшего он еще не видел. Устройство напоминало черный чертежный стол: жесткая поверхность с регулируемым наклоном. Впрочем, ни один чертежник не обтягивал свое рабочее место тканью и кожей, и не навинчивал на него кольца под фиксаторы и крепления.       Старший подтолкнул Джейме к столу, заставляя прижаться к прохладной поверхности грудью. Проверив, не перетянуты ли ремни, зафиксировал руки в районе запястий и над локтями — не впритык, но с очень маленьким свободным ходом, буквально в ладонь. Широко развел ему ноги, вывернув стопы пятками наружу, и плотно прижал, притянул ремнями к вертикальной грани «стола». Стоять так было в принципе неудобно, даже притом, что основной вес приходился на сам стол — иначе икры моментально свело бы судорогой. Но больше Джейме пугала раскрытость, уязвимость этой позиции. Он не смог бы при всем желании увернуться или хотя бы сжать ягодицы. «В этой чертовой позе секс не превратится в пытку, только если Макс будет очень, очень аккуратным, — перепугано завопил внутренний голос, — а он не будет! Он зол, и ему даже делать ничего не придется, достаточно просто присунуть на всю длину, и будет больно! Наверняка! А если он не будет осторожничать, и захочет войти резким толчком — все, пиздец!». Джейме стиснул зубы, пытаясь погасить панику. «Ничего, потерпишь. Научишься держать свой поганый язык за зубами», — одернул он себя.       Максимилиан проверил ремни, обошел Джейме со спины, чем-то звякнул. Вернулся, поднес к лицу младшего… не обычный кляп, нет. Какое-то приспособление, сильнее всего напоминающее то ли трензель, то ли расширитель, оставляющий рот открытым — он не успел рассмотреть. Джейме невольно сглотнул. Попытался что-то сказать, но не нашел слов. Помедлил, затем покорно подставил рот. Металлическая игрушка с мягкими вставками под зубы развела челюсти, прижала и натянула губы, легла плотными ремнями на затылок. Старший вдруг ухватил Джейме за волосы, и тот невольно вскрикнул: металл ощутимо впился в уголки распахнутого рта. Одно движение — и Грейвз просто разорвал бы ему губы. Доэрти замер, боясь вдохнуть, совершенно беспомощный в этом уязвимом и унизительном положении. «Ты воняешь страхом», — изгалялся внутренний голос.       Старший отпустил его, и Джейме бессильно уронил голову. Ему так хотелось, чтобы Максимилиан его коснулся — просто коснулся без грубости, хотя бы на секунду. Но тот вышел из комнаты. Доэрти занервничал. С детства, с тех пор как его в наказание запирали в темном чулане, у него развилась клаустрофобия. И пусть места тут хватало, но сама фиксация вернула былые страхи в полной мере: ему стало плохо, затрясло, показалось, что он задыхается. К счастью, старший быстро вернулся, и сразу отреагировал: подошел, протянул ладонь, позволил уткнуться лицом. Но освобождать не стал. Мягко провел большим пальцем по скуле. И еще. И еще. В одном и том же неторопливом ритме. Джейме дышал в такт этой скупой ласке, тихо поскуливая, чувствуя, как его отпускает.       Максимилиан заговорил, лишая его короткой передышки и толики тепла, и младший покрылся ледяными мурашками от его равнодушно-инквизиторского тона.       — Ты произнес ровно одиннадцать лишних слов. За каждое из них ты будешь наказан. — Он положил рядом с лицом Доэрти, прямо перед глазами, хлыст. Не игровой, нет. Самый настоящий, из тех, которые при ударе в полную силу всерьез полосуют шкуру лошади. — Ты можешь отказаться и уйти, я освобожу тебя.       Джейме отрицательно дернул подбородком, ткнулся лбом в стол, прячась за волосами, чтобы не видеть пугающее орудие наказания.       — Хорошо, — бросил старший. Взял хлыст, обошел стол. И с размаху ударил по подставленному заду.       Младший такого не ждал. И близко не был готов. Боль ослепила и спутала мысли, поглотила, засосала в черную воронку. На месте удара набух горящий рубец. Кожу старший не рассек, но Джейме этого не знал. Ему казалось, что с него просто заживо содрали шкуру. Если до этого момента у него еще оставалось дурацкое юношеское самомнение, и ему казалось, что он мужественно выдержит наказание старшего, и его простят, оценив его стойкость, то после первого же удара он разом понял, как сильно ошибался. Он буквально оглох от собственного задыхающегося вопля. И продолжал кричать, бессмысленно рваться, извиваясь в своих путах, завывать и плакать все время, пока старший отсчитывал удары. Если бы не мягкие вставки под зубы — он бы их просто раскрошил.       После шестого удара, то есть на половине отмеренного наказания, старший спросил — точнее, несколько раз повторил вопрос, потому что у младшего просто помутился рассудок, и он не сразу сообразил, что к нему обращаются.       — Тебе нужна передышка?       Доэрти с трудом кивнул. Старший обошел стол, встал перед младшим. Велел:       — Тогда заслужи ее. Проси.       Он приспустил штаны. Член стоял колом, и это отстраненно обрадовало Джейме: Максимилиан все еще хотел его. Рот занемел от кляпа, непослушный язык едва ворочался. Голову при такой фиксации он тоже не мог толком поднять. Он честно старался, но, по сути, еле смог мазнуть кончиком языка по головке любовника. Умоляюще замычал, глянул сквозь слезы снизу вверх. Грейвз хмыкнул, немного отпустил ремень трензеля. Встал чуть ближе — ровно настолько, чтобы впихнуть набухшую плоть в мокрый рот. Бросил холодно:       — Пока мне будет нравиться — у тебя будет передышка. Старайся.       Джейме жизнью мог бы поклясться: все, что можно сделать такими беспомощными губами с таким жестким кляпом, он делал. На совесть, от души. И не только потому, что любил Грейзва и стремился ему угодить, выпросить пощады — о нет. Он панически боялся продолжения. Он старался изо всех сил, буквально дрожа за свою шкуру, самым натуральным образом. Доэрти оказался совершенно не готовым к суровому наказанию, привыкнув, что его максимум зафиксируют и трахнут, когда достал. «Ты нарвался. Ты серьезно въебал, черти тебя подери!», — надрывался привычный незримый собеседник в его измученном мозгу.       Казалось, старший дал ему всего пару минут, не более.       — Все, хватит с тебя, — он с некой брезгливостью обтер член, оправил штаны. — Ты все еще можешь уйти, кстати.       И младший впервые задумался, что да — он хочет. Он до смерти хочет прекратить этот кошмар, освободиться и уйти. Убежать. Умчаться, блядь, как можно дальше!       — Тебя отвязать? — серьезно уточнил старший. Джейме насколько смог задрал голову, с вопросом и мольбой глянул в лицо Грейвза. И понял по его выражению, что ни хрена его не простили. «Ты, конечно, может сейчас свалить, — внутренний голос сочился ехидством и горечью. — Но шанс свой на этого мужика проебешь раз и навсегда. А ты не хочешь, правда? Потому что и так просрал все, что мог, и отлично знаешь, что упустить Максимилиана не готов». Джейме тихо застонал, и отрицательно дернулся: нет, не надо.       Он не видел толком старшего, но ему показалось — или он очень хотел в это поверить — что в его лице что-то все же поменялось. Чуть оттаяло.       Впрочем, это не помешало Грейвзу нанести оставшиеся пять ударов с не меньшей силой.       На самом деле Максимилиан был предельно осторожным, отлично понимая, что поза у его младшего — крайне уязвимая, мышцы при такой фиксации опасно натянуты, и при неаккуратном ударе строгим хлыстом можно легко рассечь кожу до мяса. Он не готовил Джейме к хлысту — не было ни предварительного массажа, ни горячего масла чтобы разогреть кожу, потому что порка затевалась не для удовольствия обоих, а исключительно как наказание. Он скорее недожимал, чем усердствовал. Но младшему сравнивать было не с чем, и с непривычки ему казалось, что он умирает и у него вся задница в крови и лоскутах спущенной шкуры.       Закончив, Максимилиан подошел, вновь протянул руку, позволил Джейме уткнуться в ладонь и пореветь.       — Хорошо. Считай, что ты искупил вину. — Голос старшего уже не обжигал льдом, но и обычной теплотой не грел. Также нейтрально он предложил: — Если хочешь, могу тебя сейчас взять.       Джейме опять почувствовал себя беспомощным перед новой дилеммой. Разумеется, он не хотел! Ему было плохо и страшно. С него слетел весь гонор, напускная наглость и желание идиотничать и провоцировать. Саднила и полыхала кожа. Вывернутых ног он вообще не чувствовал, но лишь потому, что слишком уж сильно болел выпоротый зад. И он прекрасно понимал, что секс в такой позе будет мучительным. Но с другой стороны… Не напрасно же старший предлагал ему близость. Вину-то искупить он искупил, но вот простил ли его Грейвз по-настоящему, сердцем — не факт. Прогнать его старший не прогонит, слово Максимилиана было нерушимым, но мог и не подпустить близко. «Если он тебя сейчас трахнет — будет похоже на окончательное примирение, — зашептал голос, въедаясь в мозг. — Решишься, или струсишь как всегда, ничтожество?». Джейме зажмурился, и несколько раз подряд кивнул, постаравшись прижаться к ладони любовника.       Старший подошел сзади, встал близко-близко. Велел:       — Проси. Покажи, что хочешь.       Джейме с трудом подался к нему задом, насколько позволяли ремни, потерся об его штаны, о бедра. Всхлипнул покорно, жалобно — было адски больно, кожа горела, сводило ноги и ныла промежность. Старший его практически не касался. Вошел осторожно, двигался неспешно, но достаточно жестко, чтобы заставить Доэрти подвывать, непроизвольно сжимая и разжимая в такт движениям Максимилиана пальцы, ранее намертво сжатые в кулаки. Боль причиняло все: сама позиция, высеченный зад под руками старшего, член, который не мог нормально встать, мучительная тяжесть внизу живота. Грейвз не солгал: сегодня даже секс был действительно исключительно наказанием, не принеся никакого удовольствия.       Кончив, Грейвз неспешно привел себя в порядок и также неторопливо освободил наконец младшего. Очень осторожно, под хныканье и скулеж любовника, снял фиксатор с члена. В последнюю очередь он вынул кляп. У Джейме с одного уголка была ощутимо надорвана губа, и, заплаканный и жалкий, чувствовал он себя несчастным и абсолютно беззащитным. Дрожа, с трудом удерживаясь на норовящих подогнуться ногах, он обхватил руками плечи и с мольбой уставился на старшего — непривычно хрупкий, юный, напуганный и послушный. Максимилиан смотрел ему в глаза, пока вновь не вынудил смиренно опустить взгляд, и наконец ласково притянул к себе. Обнял, позволил сложить голову плечо, пригладил волосы.       — Все. Успокойся. Я тебя прощаю.