Поля асфоделей

Вопрос: Дирк, встречал ли ты троллей? У тебя появился фаворит среди них? Вопрос: Дирк, а чем ты... питаешься? Я честно скажу, что я не люблю троллей как вид. Я не особо распространялся об этом на Земле С, чтобы не портить и без того натянутые отношения со всеми, кого я знал, но такой вывод можно было сделать из моего поведения. Я поддерживал политическую позицию Джейн, и все же даже она не знала, насколько сильно я ненавижу троллей. Меня можно понять, их императрица разрушила все, что мне было дорого, один раз до моего рождения и еще тысячи раз после. А эти синекровные девочки? Я могу вспомнить события как минимум сотни обреченных линий времени, где они пустили все под откос, не говоря уже о… скажем так, это читерство – иметь чертову синюю кровь из всех возможных. – Только посмотрите на эту лебединую любовь. Ты никогда не прекратишь страдать по этому поводу? – Роуз усмехается, зная, на чем и почему я запнулся, слишком точно, чтобы давать ей право голоса. Тролли два раза играли в игру, оба раза по двенадцать штук, в идеальных условиях, где им не мешало ничего, кроме их собственной натуры, и оба раза они не справились с элементарной задачей. Я бы мог пройти эту игру в одиночку, если бы вселенная предоставила мне такую возможность, а из них этого не смог ни один из двадцати четырех. Это притом, что большая часть из них даже без богоуровня намного сильнее меня. Наша человеческая вселенная пострадала от криворукости их Рыцаря и Сильфа, и все равно наши игроки оказались в игре намного сильнее и рациональнее. Определенно, что-то не так с самим видом. По моим наблюдениям, тролли делятся на маньяков без тормозов и пассивных тряпок без какой-либо существенной роли в истории. Иногда эти роли могут меняться местами у конкретного тролля, но золотой середины не будет никогда. – Иллюстрация: ксенофобия проистекает из детских травм. В раннем детстве Дирк часто думал о том, что лучше бы троллей никогда не существовало, пока грел на неправильно, по наитию сложенной горелке свои плесневелые сухпайки. Когда имперские дроны пролетали над его домом, он прятался в душевой, и его сознание перемещалось в его дримселф на Дерсе, где частенько летали те же самые дроны. В поисках тихого места без страшных инопланетян, его сознание чуть не пробило планку Высшего Я, и даже там были тролли. Грязные инсинуации. Я не буду отрицать, что они не нравятся мне иррационально, но объективные аргументы у меня тоже есть. Ты когда-нибудь, за всю свою бесконечность жизней, встречала адекватного тролля? – Конечно, встречала. На самом деле, ты – самое сумасшедшее существо, которое я встречала за всю свою бесконечность жизней, и твоих вершин не достигнуть ни одному троллю. – Я не обычный человек, – говорю я вслух. – Мы говорим о средних значениях. – В средних значениях мы имеем утопическое общество в одной итерации вселенной и успешную галактическую империю в другой, а на Земле С бучу устроили именно люди, когда тролли веками сидели тише воды, ниже травы. Рассматривая игровые сеансы, нельзя провести четкую границу между нашим сеансом и сеансом троллей, потому что большую часть времени мы играли совместно. Твои манчкинские фантазии о прохождении игры в одно лицо не имеют фактического подтверждения. У тебя был опыт ввода в игру четырех игроков в экстренных обстоятельствах, и это достойно уважения, но забыть прототипировать спрайты – это ошибка настолько глупая, что только в древних манускриптах можно о ней узнать. – Ты знаешь не хуже меня, что это была сюжетная необходимость. – Но где кончается сюжетная необходимость и начинается личность? Когда тролли совершают ошибки, виновата их природа, когда ты совершаешь ошибки, виновата предопределенность. Это бесполезный и бессмысленный спор человека, который видел воочию разрушительную мощь альтернианской империи, и женщины, женатой на уроженке этой самой империи. В нем никогда не будет ни согласия, ни понимания, поэтому мы душим его в зачатке, дорогая. – Мы все горим от желания узнать, кого же из мерзких троллей ты считаешь своим фаворитом. Терези хороший кандидат, она умна, эффективна и что-то понимает в происходящем, несмотря на характерный троллий прибабах. У Карката ума, как у героини гаремника, но именно такой партнер Дейву и нужен, чтобы раскрыть его, Дейва, потенциал. Я думаю, если бы я выбирал, какие тролли мне нужны в моей истории, я выбрал бы этих двух, а остальных нахуй. – Чувствуешь это, li’l girl? – я снова перехожу на физически существующую речь. – Это прекрасная возможность для драмы: я не упомянул твою оставленную жену, она мне не нравится, любовный треугольник, et cetera. Попробуй развить из этого художественный конфликт. После того, как я говорю это, она с хитрым взглядом принимает в себя мою силу. ☯ Мой отец сидит в корабельной переговорке на крутящемся стуле, вальяжно положив лодыжку одной ноги на колено другой, и с невесомой ухмылкой готовится наблюдать за тем, как я буду удовлетворять его дурные литературные вкусы. В его лице и позе читается глубокое самодовольство, а глаза, не скрытые сейчас за очками, лучатся искренней симпатией. Ему понравятся мои эпигонства на поприще мыльной оперы независимо от того, насколько удачными они будут, так что зачем вообще пытаться? Только если жизнь всех твоих версий в Пространстве Парадоксов не была ужасна, достижение Высшего Я приносит глубокое удовлетворение, освобождающее от земных страстей. В открывающемся масштабе какая-то одна жизнь и какая-то одна любовь больше не имеют значения, сколько бы счастья они ни приносили, Высшее Я их уже прожило и прожило не раз. Все, что могло произойти, что должно было произойти, уже произошло где-то, и теперь мы занимаемся достижением невозможного. Для меня больше нет дороги обратно в одномерную жизнь: как и Дирк, я теперь чужеродное чудовище для всех своих близких, которому не понять их и которое не может быть понято ими. Канайя будет страдать независимо от того, вернусь я к ней или нет. Что лучше: любить в разлуке или любить луну? Она уже никогда не получит свою жену обратно. Дирк планировал, что я продолжу жить после истории, в которой он погибнет. Тяжело разобраться в паутине его обещаний, он сохранил живым мое смертное тело, надеясь однажды заставить его принять мое Высшее Я и это выдержать, но и робота он конструировал в качестве постоянного вместилища. Может, он старался слишком сильно, потому что это уже не важно. Не только потому, что мы теперь далеко от канона, но и потому что я не уверена, что хочу возвращаться в живой организм. К такому существованию, которое я веду сейчас, быстро привыкаешь: не нужно волноваться о еде, сне, физической безопасности и прочих вещах с нижних этажей пирамиды Маслоу. Я вижу со стороны жизнь отца: он хрупок. У него отнимает силы война с телом, не предназначенным для идеалов, которым он хочет следовать. Его глаза устают от мониторов, его пальцы покрываются мозолями от работы с инструментами и тренировок с оружием, его мышцы болят от упражнений и приходят в негодность, если о них забыть, его тело может существовать только в ограниченном диапазоне условий, тщательно поддерживаемых системой жизнеобеспечения корабля, и все равно ему не хватает воздуха, не хватает света, он страдает от перегрузок, когда искусственная гравитация не может их смягчить. Люди не замечают эту хрупкость друг в друге, когда они сами такие, но я – больше нет. Биохимия управляет поведением Дирка, счастье и грусть приходят к нему с выбросами гормонов, которых его тело производит, ох, так много. Физически ему двадцать три, и у него отлично работает половая система, не знающая ничего о том, что он выше презренного размножения. Это причина, по которой он так ест меня глазами, и он ел бы всех, если бы кто-то еще здесь был. Грязные бессознательные образы курсируют в его голове, когда он «спит» в своей каюте по пятнадцать часов, и он ничего не может сделать с этим, он заперт в теле млекопитающего. Иногда он действительно спит много, и я приношу ему разогретый корабельный обед в пластиковом подносе ближе к часам, которые мы здесь считаем вечерними. Он садится на койке и выпутывается из простыней помятый, растрепанный и совсем не похожий на бога, в углах его глаз – слезы и крошки, слипшиеся ресницы. Он всегда рассматривает еду очень подолгу, прежде чем есть: изучает, ворошит, выбирает что-то из нее, даже если знает, что с ней все в порядке. Это привычка из тех времен, когда пригодность в пищу содержимого ржавой консервной банки, которую он открывал, всегда была лотереей, но другую банку взять он не мог, потому что его рацион был рассчитан и расписан на годы вперед. Он мог аккуратно вычищать плесень, выбирать червей, промывать и стерилизовать получившийся продукт, часами работая над тем, чтобы сделать съедобным то, что кто угодно бы выкинул. Он умеет чистить и разделывать рыбу, ощипывать и потрошить птиц, он варил бульоны из рыбных голов и птичьих потрохов. После более чем десяти лет такой жизни, причем первых лет его жизни, он подсознательно не верит, что еда может быть готова к употреблению сама по себе, и не может вслепую есть. Даже на уровне Высшего Я. – Сдаюсь, – говорит мне он, выпрямляясь на стуле и лениво поднимая руки вверх. – Меня деконструировали. Я уязвимое смертное существо, которое спит, ест и даже более того, плоть унизительна. Но где все сочные романтические детали? Могу описать твое личное время на эрочку. На рейтинг выше потянет вряд ли: количество оборотов, которыми можно подробно описать мастурбацию, довольно ограничено. Твои натруженные руки изо дня в день упорно тянут тебя вверх по бесконечному туго натянутому канату, ведущему в головокружительную пустоту через безумный мир смешных, анатомически невозможных фантазий и грязных простыней. – В своем роде, красиво, но ты не можешь не понимать, чего именно я сейчас от тебя хочу. Ты просто упрямишься. Я считаю, что помещать романтическую драму туда, где ее нет, это значит несправедливо упрощать вещи, имеющие куда больше граней, чем две. – Грань – это сторона трехмерной фигуры, как ты можешь догадаться, многогранника. Если граней только две, то это уже плоскость, к которой не применяется понятие граней. В мире, в котором мы теперь находимся, больше нет смысла в использовании традиционных романтических тропов. Перед нами больше не стоит задача построить сюжетно успешную историю, у нас нет напряжения, которое нужно было бы нагнетать, нет больше проекта, ради которого тренирует меня отец. И он понимает это; единственная причина, по которой он провоцирует меня на участие в этом упражнении, это его желание услышать слова любви. Он хрупок не только снаружи, но и внутри. Он жаждет услышать вербальное подтверждение того, что я его выбрала, и еще раз пересчитать причины почему. Распятый на кресте своей шизоидной личности, с гвоздями аутичности и интимофобии, вбитыми в его стопы и ладони, он все равно нуждается в ощущении причастности так же, как и все остальные люди. – И теперь я Иисус. Претенциозно, но, если задуматься, довольно-таки метафорически слабо. Неужели в христианской мифологии не нашлось более соотносящегося со мной персонажа? – он скрещивает руки на груди, откидываясь на спинку стула и улыбаясь едва заметным расслаблением лица. Он силен, но я знаю, что могу найти нужные струны, чтобы затронуть его. Любил ли его когда-нибудь кто-то так, как он этого хотел? Говорил ли ему кто-то то, что он хочет услышать? И если да, то был ли это нужный человек, сходилось ли чувство с разумом, не убегал ли он от тех, кто был готов дать ему то, в чем он нуждался, из-за иррационального чувства, что это не то? Из-за того, что не было всесжигающей страсти и потустороннего влечения, которому нельзя противостоять? А когда это влечение было, разве оно не усиливало его страдания во сто крат? Растворяя его изнутри, оставляя его помешанным и пустым, погружающимся в ипохондрические размышления, сходящим с ума от метафизической интоксикации рядом с человеком, который не может понять, который и слов-то таких не знает. Совершенно один внутри своей головы, атакованный со всех сторон концепцией, которую осознает только он, и разговаривающий об этом с красивой стеной, оставляющей его с ощущением всеобщей бессмысленности и безнадежности. Может ли у него вообще быть любовь без двойного дна, которую не захочется отбросить и которая не будет пустой оберткой без содержания? Совпадет ли хоть раз за тысячи лет в разветвленной реальности так, чтобы он испытал нежное соприкосновение с кем-то, от кого он сможет это принять? Все, что ему нужно для катарсиса, это несколько слов, сказанных в правильном месте и в правильное время, чтобы он мог в них поверить. Скажу ли я их ему или продолжу пытать его душу, которую он так услужливо предоставил мне для тренировок? А может, эта несуществующая любовь и бесплотная страсть – именно то, что ему нужно? Жизнь в постоянном радостном предвкушении нежности, которая никогда не придет и потому не разочарует его. Он мучается, уронив голову в руки, и поднимает ее с них, чтобы посмотреть на меня как мальчик. Захлебнувшись в бездонной реке своих воспоминаний, он не может сказать ни слова.