Поля асфоделей

Вопрос: Дирк, что ты такого нашёл в Джейке? Вопрос: Роуз, насколько хороши твои отношения с Канайей? У вас никогда не было ссор или чего-то подобного? Не задумывалась ли ты или она об измене? Вопрос: роуз, расскажи о своих чувствах после свадьбы с канайей. Какое бы малое значение это ни имело, мы пролетаем звезду с планетной системой. Корабль все равно движется в никуда, поэтому я написала небольшую остановку на нашем пути. Вокруг не было ничего, кроме черноты космоса, а теперь есть, потому что здесь так написано. Мир – податливая глина. Корабль долго приземляется на одну из планет в зоне обитаемости. Мы вместе следим за правильным соблюдением сложной траектории со стороны бортовых систем. Отец недоволен лишней работой, которую ему приходится делать, и лишними деталями, которые я привношу в минималистичные условия рассказа. Он сомневается, что я смогу выписать целую планету, и напряженно следит за текстом, сжав плечи. Спокойно, папа, моя планета очень минималистична и наполнена символизмом гораздо более, нежели чем-либо еще. Мы сажаем корабль на планету целиком и отключаем двигатели, чтобы не жечь топливо, потому что когда он висит в воздухе- – Черт возьми, – мой отец стонет в голос, перебивая меня даже в авторском тексте. – У нас тирьямпампация, работающая на флеботинуме, не описывай, как она устроена, ты сломаешь фантдопущение. Он встал сегодня не с той ноги. В общем, мы идем из капитанской рубки по направлению к выходу с корабля. Он держит руки в карманах домашних штанов, на его плечах висит широкая футболка: здесь ему не для кого наряжаться. У нас нет на эту планету никаких планов, это просто, как выйти на задний двор. На этой планете нечему принести ему вред, условия на ней идеальные, и чтобы это не испортить, мы не будем сильно вдаваться в них. Ветер ерошит ему волосы, когда он спускается по трапу, в нос ударяет свежий запах, сильный, но ни в коей мере не ядовитый. Немного прохладно. Незнакомое небо целиком затянуто дымкой равномерно освещенных облаков; вместе с полем темных цветов, тянущимся до горизонта, оно создает почти черно-белый пейзаж. Зеленые стебли подсолнухов выглядят блекло и пыльно, взгляд привлекают только черные лепестки, коих огромное, бесконечное море. Дирк стоит в этих цветах, как в бескрайней, раскинувшейся на километры оранжерее, и оборачивается ко мне, осторожно проводя рукой по головке подсолнуха. Это загробный пейзаж. – Так и что они значат? – спрашивает он. Я иду к нему, ломая стебли своими металлическими ногами, и вслух отвечаю: – На языке цветов подсолнух – символ радости и верности, принятия, платонической любви, это пожелание долгой и счастливой жизни. Он, конечно же, связан с солнцем, и несет вдохновение, я бы даже сказала, откровение в божественном смысле, но это простая, повседневная божественность, потому что подсолнух – простой цветок. Его семена съедобны, – я становлюсь по левую руку от него на расстоянии сопровождающего телохранителя. – Меняет ли черный цвет лепестков все эти значения на противоположные? Он берет подсолнух двумя руками и задумчиво смотрит в его сердцевину через непроницаемые черные очки. – Все цветы значат примерно одно и то же, – его голос немного неровный из-за тяжелого дыхания. Он привык к переработанному корабельному воздуху, сухому, стерильному и всегда одинаковому, от живых запахов у него кружится голова. – И мне не нравится, что ты даришь их мне. Я не девушка, за которой ты ухаживаешь, и я не болен. – Разве целая планета цветов – это то же самое, что и один букет? – Хочешь сказать, они у тебя растут по всей планете? – он приподнимает над очками бровь. Нет, я не утверждаю абсурдную экосистему для этой планеты, но, пока мы будем идти по ней, ничего кроме черных подсолнухов мы не увидим. В целях минимализма. Дирк оглядывается вокруг, поднимая голову к небу и чувствуя на себе мягкий, приглушенный облаками солнечный свет. Он раздвигает бледными руками стебли и начинает медленно идти сквозь них; я иду рядом с ним. Это прекрасное место для душевного разговора о любви. – Я многое любил в Джейке, больше всего – саму идею. Мы должны были быть сочетанием противоположностей, где я холоден, а он горяч, где я расчетлив, а он импульсивен, где я умен, а он глуп, и где мое сердце черно, а его – сделано из золота. Я был из будущего и всегда смотрел на большую картину, он был из прошлого и не видел дальше своего носа. Он был наивной детской мечтой сам по себе, как личность, и он был всем, чего я никогда не имел и во что никогда не верил. В нем была эта полная каламбура надежда, я думал, что смогу обрести целостность, обрести баланс. Мечтать очень просто, легко писать свою собственную историю и испытывать чувства к тому, чего на самом деле нет. Пока не наступает реальность, это приносит счастье, а потом приходит осознание того, что историю пишут двое, и у тебя нет контроля над деталями. Тяжело идти через густое поле цветов, раздвигая и разламывая стебли; Дирк сбавляет скорость, делая в минуту пару неохотных шагов. Я делаю среди подсолнухов едва уловимую тропку для него, через которую можно идти с меньшим сопротивлением. – Оказывается, тяжело контролировать импульсивного человека, и такие люди не любят контроль, – продолжает он. – По-настоящему черно сердце того, кто не понимает, что он делает. Это природное, детское зло. Человек не может любить, когда у него в голове нет сложных концептов, выходящих за пределы его личности. И когда вы оба привыкли к одиночеству, вы будете одни даже друг с другом. Я не стал целостнее и не стал лучше, я стал только хуже, обретя травму, из-за которой я распался на части. Он поворачивается ко мне и поднимает на лоб очки, показывая легкое сияние в своих зрачках. Меня утягивает в пучину. ☯ Зачем ты заставляешь мой рот говорить все это? Единственная верно подмеченная деталь этого монолога – то, что Джейк был моей наивной детской мечтой, которую реальная жизнь поимела, как любую такую мечту. Я хотел быть частью крутой парочки из яойного фанфика, а оказалось, что секс не обладает ни красотой, ни значением, как и сами отношения. Это не что-то, что возвышает тебя над жизнью, это что-то, что ты хочешь и берешь, и если не трахнешь ты, то трахнут тебя. Я сейчас говорю не про постель, а про психологическое перетягивание каната, про приоритеты и границы, про желания и потребности, которые никогда не сходятся. Даже забота приобретает форму эгоистичного желания, если ты хочешь по-настоящему заботиться о ком-то настолько тупом, что это несовместимо с жизнью. Это все еще скорее победа, чем поражение, потому что я хотел его и я получил его, более или менее. Так в чем же моя драма? В кинкшейминге. Ебать Джейка – это почти зоофилия, нас разделяют такие интеллектуальные бездны, что я сомневаюсь в том, что мы один вид. Это очень большое извращение, которое на Земле С стало только еще более грязным, так как единственное, что отличало Джейка от китчевой порнозвезды, это отсутствие качественно снятых роликов. Я все еще мог на него накинуться, но это был тот род оргазма, после которого хочется оторвать себе член. Он делает мерзкие вещи со своим бессмертным телом. Ты думаешь, я не мог бы иметь его при себе в любом виде, в котором бы захотел, если бы остался? Ты ошибаешься. Но что это говорило бы обо мне, если бы я держал при себе трофейную жену с огромной задницей в провокационно обтягивающей одежде? Боже, у меня все-таки есть некоторый вкус. После определенного количества, глубокие слюнявые минеты начинают приедаться. – Ты отвергаешь развитие персонажа так, как будто оно жжется, – ехидно замечает Роуз. – Можно ли сказать, что где-то есть альтернативная вселенная, где ты вальяжно куришь сигару, а он голый сидит на твоих коленях, и где ты вовсе не хочешь засыпать у него на плече? Почему мы не поговорим о тебе? Дай мне свой красивый ротик, девочка. Прямо посреди этого подсолнечного поля потерянной любви, ты говоришь: – Есть такая группа, делающая музыку в стиле дарк-электро, Alien Vampires. Их эпатажные тексты повествуют о насилии, оккультизме и извращениях, и именно такие вещи привлекали меня в пубертате. Такое восприятие эстетики и сексуальности у меня было, когда я встретила Канайю. Ты продолжаешь идти, пробиваясь через стебли олицетворяющих твою внутреннюю борьбу цветов, а я поднимаюсь в воздух и лениво плыву за твоим плечом, как призрак твоих внутренних демонов. – Разумеется, я не могла пройти мимо настоящего инопланетного вампира, да еще и с бензопилой, – говоришь ты своим механическим голосом. – Это было все, чего такой готичный тинейджер, как я, только могла желать. Она казалась такой мрачной, загадочной и опасной. Она казалась чем-то, к чему я приближаться не должна, и это – то самое чувство, которое меня возбуждает, – если бы ты могла, ты бы сейчас сглотнула. – Клыки, пронзающие мою шею, когти, впивающиеся в мои руки, большой и липкий, извивающийся инопланетный член… это был во всех отношениях потрясающий секс. Роуз делает бессмысленный жест, когда она кусает искусственными зубами металлическую губу, и раздается лязг. Она думает, что папа обиделся и теперь опошляет ее личную жизнь, но она знает, что я прав: это было о плоти. Не только о сексе, но, как она выражается, о нижних этажах пирамиды Маслоу. О том, чтобы трахнуться, жениться, построить дом и вырастить детей. И никогда, никогда больше не выходить за пределы безопасного обывательского восприятия. – Однако, помимо фетишизма, она оказалась совсем не такой личностью, какой казалась мне поначалу, – продолжает Роуз. – Она была безопасна. С ней я была защищена от того, что снаружи, и от того, что внутри. Она присматривала за мной и, когда я смотрела в бездну, отводила мне глаза. Мои разрушительные порывы, тяга к эзотерическим поискам и сложное, комплексное восприятие мира начали отмирать, как будто их и не было никогда. Иронично, но именно инопланетный вампир превращал меня в обычного, посредственного человека. На такое больно смотреть, – последнюю фразу мои губы беззвучно повторяют за ней. Она останавливается, обводя руками цветы, и из прорехи в облаках на нее падает луч света – яркий и желтый посреди блеклого черно-серого поля. О, Роуз, неужели тебя действительно волновало, что будет на ужин, какие занавески повесить в гостиной, какую удочерить личинку и в какой школе ее учить? Я отношусь к тебе с куда большим уважением и не пытаюсь забить твоим микроскопом гвоздь плотского бытия. – Выйти за нее было, как поставить точку. Как конец всех приключений. Как титры. Я была счастлива, я улыбалась, и единственная горечь была в том, что больше не было меня. Я знаю, что могу быть чем-то гораздо, гораздо большим. – Я делаю в воздухе переворот и становлюсь перед ней на ее пути. Я почти улыбаюсь, когда она говорит: – И теперь я свободна. Она срывает грубой рукой самый красивый черный подсолнух, чтобы поставить его в вазу на корабле.