Девушка сына - моя девушка.

— Ты уверена, что видела именно её? — повернувшись спиной к моей лисичке и оглядевшись по сторонам, спросил я. Никого на горизонте не было, однако Катюша казалась испуганной. — Мне могло и показаться, — неуверенно отозвалась малышка. Стало вдруг страшно. Обострённая интуиция беспрерывно твердила, что будет «мясо», как говориться. — Не могло. У меня предчувствие плохое, — мрачно проговорил я, прижимая худенькое тельце к себе. — Сейчас пойдём домой. На всякий случай держись ко мне ближе, мало ли что… Девушка схватилась за мой локоть, и мы потопали в сторону дома, не проронив больше ни слова. Всю дорогу я молился, чтобы увиденная Катей женщина не оказалась супругой, ибо тогда катастрофы не избежать. Да-да, мне казалось, что из-за Юли вся моя задумка полетит к чертям. При этом неизвестно, почему я считал именно так. Через пять минут мы стояли у подъезда, не решаясь никак войти. Солнце, что минутами ранее приятно грело, стало противно обжигать, заставляя тело неприятно потеть, ну и сама погода уже не казалась столь прекрасной. — Так и будем стоять? — подала голос Катя, боязливо переминаясь с ноги на ногу. — Мне тоже страшно, если что, — ответил я тоном, словно меня обрекли на смерть. — Ладно, пошли… Мы открыли тяжёлую металлическую дверь, войдя внутрь. В коридоре по-родному пахло краской и влагой, но в тот момент хотелось бежать оттуда, не оглядываясь назад. Поднимались медленно, останавливаясь чуть ли не на каждой ступеньке как тяжелобольные старики, однако ненавистная квартира стремительно и быстро приближалась, что, мягко говоря, не особо радовало. Парочка шагов по лестничной площадке, и мы оказались прямо напротив железной страшной двери под номером 54. Последний раз выдохнув, я неуверенно взялся за ручку, от всей души надеясь, что заперто, однако моим желаниям не суждено было сбыться — открыто. Это значило только одно — дома есть люди. Пихнув Катю за свою широкую спину, я переступил порог, войдя в тёмную прихожую. Под ноги сразу же попала чья-та обувь. Когда я смог сквозь непроницаемый мрак разглядеть её, понял, что башмаки, а если быть точнее, то кеды, принадлежат сыну. Затем я наткнулся на лёгкие балетки чёрного цвета, что носила Юля, выругавшись себе под нос. Она пришла и рассказала — вот о чём я сразу же подумал. Катя схватилась крепче за мой локоть, прижавшись худеньким тельцем к спине, словно успокаивая или наоборот умоляя поддержать, защитить. Лопатками я ощутил, какие мощные удары наносит её многострадальное сердечко. Малышка боялась. Как и я в принципе. С одной стороны, никакого страха не должно было быть. Поговорили и разошлись, подумаешь. И учитывая ещё то, что мне абсолютно плевать, проблем не возникнет. С другой стороны, однако, что-то непонятное беспощадно терзало мою натуру. Какая-та нарастающая с каждым вздохом тревога, не дающая никакого покоя, мешала ступить дальше. Но нужно было идти. В гостиной не было ни души, поэтому мы тихо и медленно двинулись в сторону кухни, застыв на пороге помещения. За столом сидела Юля. Голова её была опущена, завесив лицо каштановыми прядями волос, а в руках женщина сжимала стакан с прозрачной жидкостью. Супруга будто за день похудела, а костлявые плечи тяжело вздымались от глубоких, но неровных, однако, вздохов. За женой, спиной ко мне, облокотившись на подоконник, стоял сын. Выпирающие лопатки слегка подрагивали, а пальцы нервно царапали идеально белую поверхность. Кате тогда действительно не показалось, ибо картина наводила какой-то пробирающий до мозга костей ужас и тут даже ежу понятно, что все обо всём знают. Юля подала признаки жизни первой. Подняв своё бледное лицо, она чуть не убила меня своим взглядом. Тонкие розовые губы были угрюмо поджаты, а потухшие карие глаза выражали дикое презрение, а может даже и ненависть к моей персоне. Она судорожно помотала головой, с грохотом поставила на стол стакан, встала и направилась в нашу сторону. Катюша, что находилась всё это время сзади меня, сжимая ручонкой мой локоть, боязливо напряглась, сокращая оставшуюся между нами дистанцию до самого минимума. Я почувствовал, что дрожь пробила её тельце, она донельзя боялась стремительно приближающуюся супругу, обжигая мой затылок беспокойным горячим дыханием. Женщина остановилась возле нас, гневно оглядела обоих, задержав в итоге свой взор на малышке. — Шлюха, — яростно прошипела жена и, ударив меня длинными волосами, пошла прочь. Входная дверь вскоре с грохотом захлопнулась. Наступила давящая тишина, нарушаемая только нервным царапаньем подоконника ногтями Жени и судорожными вздохами Кати. Простояв ещё немного, сын громко опустошил свои лёгкие, отходя от окна. Он не смотрел мне в глаза, уткнувшись взглядом в пол, а за тем и в стол, за который сел. — Катя, оставь нас, — мрачно и глухо проговорил Женя. — Иди, — тут же скомандовал я, строго глядя на малышку, что, по-моему, прилипла к моей спине, не желая ни в коем случае покидать «безопасную» зону. С диким испугом на лице она отошла от меня, без слов умоляя держаться, если вдруг что. Я кивнул, мол, всё будет хорошо и нет никаких причин волноваться. Рыжая ушла, заперевшись в какой-то из комнат. Волнение нарастало с каждой секундой, а молчание сына только сильнее накаляло положение. — Скажи что-нибудь, в конце концов, — нервно протараторил я, не имея больше сил терпеть. Отпрыск громко сглотнул. Он устрашающе медленно поднял на меня свои донельзя похожие на мои голубые глаза, в которых прыгали мокрые блики. Он был зол, но доминировало отчаяние, доминировала саднящая боль, доминировало разочарование. Сухие губы подрагивали, а с лица не сходила кривая гримаса, которой Женя, судя по всему, пытался дать понять, насколько велика степень испытуемого ко мне презрения. Во мне на долю секунды проснулась совесть и захотелось даже вырвать с себя все волосы, чтобы хоть как-то облегчить состояние сына. В какой-то момент я был готов бросится на колени перед Женей и начать просить прощение, которое никогда в жизни от него не получу. Но, как говорилось ранее, всего лишь доля секунды, а потом всё вернулось на свои места. — А что говорить? — убито спросил сын. — Мне рассказать, как всё началось? — Нет, меня вырвет иначе. Итак паршиво, — отозвался отпрыск, силой потирая ладонью гладкий лоб. — Объясни, как вам удалось так долго это скрывать? — Я херово тебя воспитал. Ты слишком наивный. Глупый, можно сказать, — в глазах сына сверкнула ярость. Он прочистил горло, встал и подошёл к кухонному комоду. — Тебя очень легко обмануть, ведь для тебя все люди — это добрые, невинные ангелочки, судя по всему. — Тебя совесть совсем не мучает, я смотрю, — гневно отпарировал сын. — Мучила вначале. Ты даже не представляешь, как мучила! Но потом всё прошло… — Ты уёбище, а не человек. И Катя твоя ебаная шалава, — заключил в итоге Женя, отчего меня буквально перекосило. Я сдерживал себя как мог, и поэтому, наверное, отвернулся от сына. Это и стало моей главной ошибкой, ибо отпрыск вытащил из полки маленький нож для чистки овощей и фруктов. — Главное уёбище — это ты, — резко отозвался я, пытаясь сдержать очередной приступ агрессии, — ибо не интересовался её жизнью, судя по всему, вообще… — Я интересовался, — жалко пробубнил себе под нос Женя. — Её изнасиловали… — Что?! — Вот-вот, ты не знал, — я развернулся, — а значит, не пытался копнуть глубже, разобраться в ней как в человеке. Думал, наверное, только о себе любимом. Ты всегда был эгоистом, Женя… Что испытывал в тот момент сын, понять было достаточно трудно. В глазах был шок, что вскоре плавно сменился гневом, да таким, что даже я, страдающий временами от приступов неконтролируемой ярости человек, испугался. Женя подошёл почти что вплотную, пытаясь пробуравить во мне дырку своим пронизывающим взглядом. Тяжело дышал через нос, напоминая разъярённого быка, скрипел зубами, скалился. — Что, неприятно, когда на собственные недостатки указывают? — шипя съязвил я. Не прошло и секунды, как правый бок пробила холодная режущая боль, резко блокирующая дыхательные пути. Рот открылся в немом стоне и попытке вдохнуть сквозь адскую резь, что заполняла постепенно каждую клеточку моего организма, хоть немного воздуха. Вначале я никак не мог понять, что произошло, почему тело так стремительно слабеет и отчего глаза временами покрывает мутная пелена, размывающая картину. Осознание пришло, когда мой взор упал на руку сына, что крепко сжимала небольшой нож, лезвие которого было густо покрыто чем-то глубоко бордовым. Я, продолжая стоять на дрожащих ногах, осмотрел себя, ужаснувшись от увиденного зрелища: светлую рубашку постепенно пропитывала багровая кровь, распространяясь постепенно по всему предмету одежды. — Что ты… — я пытался что-то сказать, однако не смог — коленки подкосились, заставив с грохотом упасть . В глазах темнело, а кровь сочилась со страшной силой, несмотря на мои жалкие попытки её остановить, накрыв рану вспотевшей холодной ладонью. Я сгорбился от жутко болезненных ощущений, выбивающих весь воздух из лёгких. Глаза слипались то ли от боли, то ли от бессилия, не понять, а сознание уже махало на прощание своей ручонкой. Последнее, что я слышал — это пронзительный вопль навсегда моей Кати.