Небо Лондона

В подвале Чейз обнаружил ту самую красную комнату, о которой говорила встретившая их девушка в шляпке-маске. Ничем иным это быть не могло. Паркета цвета красной фасоли было почти не видно – до того много собралось зрителей. Потолок, мощные блоки и свисающие с них концы цепей, служивших для подъема декораций, отражали цвет обстановки. Стены почти полностью скрывались складками бордового бархата, кажущегося почти чёрным из-за того, что свет был сосредоточен на сцене, усеянной алыми лоскутами, ещё недавно бывшими одеждой. Тут же валялась открытая опасная бритва. Чейз догадался, что происходило на сцене. Каждый желающий мог подняться на неё, чтобы срезать немного ткани. Некоторые даже забрали их, как трофей. Он перевел взгляд на молодого мужчину, прикованного к жёсткой деревянной конструкции, когда тот поднял голову, обводя зал больным затуманенным взглядом. Двое помощников легко привели в движение поворотный механизм, медленно вращая станок с жертвой, чтобы стала видна его спина, влажно блестящая от пота и чего-то ещё, о чем не хотелось даже думать. Детектива замутило. Да что это за место такое? Лейтенант много чего видел в своей жизни, однако этого не понимал. Изуродованные и изрезанные тела в том числе, вспомнить хоть Рамзи, из-за которого он получил нож в бок… Будь он сейчас при исполнении, а не под прикрытием, задержал бы всех без разбору присутствующих к чертовой матери. Каждый здесь был виновен по меньшей мере в том, что смотрел, как с человека живьём срезают кожу, выводя, конечно же, долбанную рыбину, которая теперь останется на теле этого человека, как клеймо! Он всерьез начал опасаться за Ланя, но был вынужден сначала хотя бы убедиться, что пытки не продолжатся. Несчастного вскоре освободили и стали видны красные следы от пут, срезанная кожа, начавшая запекаться кровь. Лицо мужчины исказила болезненная гримаса, после долгой неподвижности мышцы отказывались слушаться. – Теперь им займётся доктор? – раздался знакомый голос без тени сочувствия. – Я бы нарисовала ещё одного карпа, для симметрии. Снова Роуз. Даже она, как выяснилось, могла потерять место в первых рядах. Сейчас она стояла всего в нескольких шагах, устремив взгляд на сцену, с которой уводили страдальца, обнаженного, едва держащегося на ногах. Трудно было поверить, что он мог согласиться на подобное, находясь в здравом уме. Если бы только разыскать его, чтобы он подтвердил, что эта тварь с цветочным именем запугала или довела до отчаянного положения. Что в деле, в конце концов, фигурировал опиум, да что угодно! Ему срочно нужен свежий воздух. И Хавьер. После увиденного детектив не хотел оставаться в этом вертепе ни минуты. Во время блужданий он увидел и услышал достаточно, чтобы понять, что Мейсона здесь нет и надо искать другие способы прижучить ублюдка. Чейз вышел на террасу через розовый зал уже знакомой дорогой. После запахов, стоящих в той чертовой пытошной, свежий ночной воздух был просто амброзией. Собравшись закурить, он вдруг краем глаза заметил светлую фигуру за припрятанным в углу столиком, скрытым каким-то огромным растением. – Ну, наконец-то! – выдохнул Цзян с неимоверным облегчением и убрал с дороги мешающие ветки. От неожиданности фабрикант опрокинул рюмку не в, а на себя. Попытался стряхнуть попавшие на одежду капли, но они слишком быстро впитались. Когда рядом появилась Мелисса, несущая в руках бутылку, Чейз смерил её таким взглядом, что она приросла к месту. А уйти ей уже не дали. Охрана пока не заинтересовалась ими, потому что мужчина лишь заступил девушке путь и велел налить и ему. В рюмку Холли или в другую – насрать. Хавьер всё ещё пытался стереть пятна со светлой ткани и оставался безучастен к происходящему. – Поговорим? – предложил он, держа женщину под прицелом своего взгляда. – Здесь принято позволять даме напиваться в одиночестве? – Раньше для Холли это не было проблемой, – она испуганно моргнула. – Не смотри на громил, – приказал Чейз спокойно и негромко. – Вот так. А теперь говори. – Мэйс иногда вливал в неё столько алкоголя, что хватило бы на несколько человек, – голос её упал до шёпота. Она нервно глянула на дорожку, по которой шли двое. – А теперь прошу, мне действительно надо идти. Моя работа встречать гостей, а не развлекать их. Чейз скрипнул зубами, но отошёл. К алкоголю он не притронулся, попытавшись заставить Ланя покинуть столик. Хавьер отказался вставать и, только подняв его с места, Цзян понял, почему. Ноги его не держали совсем. За пару часов фабрикант умудрился надраться, и как! Нет, выглядел он вполне пристойно, разве что был неестественно бледен… и мертвецки пьян! – Господи, Лань, – зашипел он, поймав обмякшее тело. – Лучше бы я Вас искал, а не преступников в этом сборище чокнутых… Зачем Вы ушли? Зачем пили, если… если! Они уже дважды выпивали вместе, и оба раза Лань не опьянел. Сколько же он выпил сейчас?! Учитывая замечание Мелиссы, это было реально много алкоголя. Хавьер поднял на него мутный, расфокусированный взгляд, как будто не понимал, к кому Чейз обращается. Конечно, он ведь должен был сказать: «Холли». Но ему осточертела эта игра. Цзян стиснул любовника, прижимая к себе, помогая держать равновесие. – Я ведь, – он запнулся, пытаясь сказать что-то, о чем потом не придется жалеть, – места себе не находил! – Я не ела… – расслышал он сдавленное бормотание. – Думала… вывернет… Час от часу не легче! Он тихо выругался и буквально поволок Ланя из этого притона. Тот не сопротивлялся, но и особо не помогал, впрочем, Чейз почти не ощущал его веса – на душе было тяжелее. Почему он не потрудился вытянуть всё в тот вечер неделю назад?! Какого рожна всё это время Лань молчал? Зачем отрезал себе и ему пути к отступлению? Не доверял Чейзу? Эта мысль ранила. – Мне было так страшно… – похоже, выпивки было больше, чем вообще можно себе представить. Всегда собранный, разумный Лань продолжал говорить, сбиваясь, хватаясь за него. – Я боялась, что ты… Захотелось хорошенько встряхнуть его, чтобы продолжал говорить... или замолчал... Чего он боялся? Неужели того, что какая-то женская тряпка на нём может что-то значить для Чейза? Или что он раскроет здесь бог знает какие тёмные секреты? – Прошу, только не снова… Мэйс… – в голове Ланя, похоже, совсем всё спуталось. Однако, когда он взглянул ему в лицо, серые глаза были на удивление ясными. – Увези меня отсюда… Что угодно, только не бросай… От его голоса Чейзу сделалось жутко, и он поспешил впихнуть любовника в кэб, владелец которого и бровью не повел, когда клиент не пожелал снять маску и, описывая дорогу, упомянул самые раздолбанные улицы, на которых пассажиров основательно протрясёт. Сев рядом с Ланем, он почти сразу пожалел о том, как решил с ним обойтись. Хавьер ничего не говорил, только прижался к нему. И Чейз утратил всякое желание спрашивать, что значило это его: «Что угодно». Ей-богу, завтра он отвесит любовнику хороший такой подзатыльник, чтобы «боженька вразумил», как говаривала сестра Элизабет, и скажет, что никогда не оставил бы его в таком месте. И это безусловно. Он должен был догадаться, но повелся на игру Хавьера, как и другие. Поверил, что всё в порядке, потому что Лань нацепил на себя маску Холли, которая вела себя, как одна из рыбин, обитающих в этом мерзком пруду. Всё потому, что он ещё не знал всей правды? Потому, что он не мог вообразить, что творится в душе другого человека? Положа руку на сердце, это и близко не было ему оправданием после того, как он предпочел не замечать, что Лань испытывает на самом деле, даже продолжая улыбаться и кивать знакомым маскам. Он должен был понять, насколько это мучительно, по постоянно только возрастающему напряжению любовника, которому требовался колоссальный самоконтроль, просто чтобы находиться среди этих людей, по его взгляду. И хуже всего то, что это было напрасно… – Мне жаль, Лань, – сказал он куда-то в темную макушку, слегка касаясь губами волос. *** Честер проснулся от собственного вскрика. Ему снова приснился сон, который не преследовал его уже очень долгое время. Он заблудился в темноте. Вокруг только мрак и холод, он боится пошевелиться, потому что ещё шаг и сорвётся в пропасть… Сегодня это случилось. Зыбь под ногами не могла больше удерживать его вес, и он заскользил, а потом полетел камнем вниз в пустоту. Сердце ещё билось неровно, он толком не понимал, где находится, но зато отчётливо вспомнил, что этому предшествовало, едва лишь встретившись взглядом со встревоженным художником. Что бы он делал, не начни Вэйд болтать в своей обычной легкомысленной манере? – Было так тепло, что ты, наверное, и не заметил, как нас сморило? – губы его растянулись в улыбке, одеяло как заговоренное сползло с плеча, вот только серые глаза, почти графитные в полумраке комнаты, оставались серьезными. – Ты такой милый, когда спишь! Мне так нравится смотреть на тебя, что даже не хочется бежать за альбомом, чтобы сделать пару набросков. Это почти так же прелестно, как спящий Саймон. Когда-нибудь я устрою ему персональную экспозицию. – Мне… Уже вечер… – он откашлялся, не зная, как начать и что сказать, чтобы это не показалось слишком странным. Он затравленно глянул в окно, но время было совершенно непонятное, будто они застряли в чересчур затянувшемся вечере, а может, ночь никак не хотела вступать в свои права. Художник ласково погладил его по щеке и легонько поцеловал, как бы успокаивая, показывая без слов, что можно сказать как есть, он не будет против выслушать любую чепуху, даже о том, что Честер всегда знал, когда с близнецом что-то неладно, чувствовал, если он в беде. И это отнюдь не было пустым беспокойством, вызванным тем, что тот не желал вставать с постели. Предчувствие заставляло всерьез тревожиться за жизнь старшего брата, оно буквально кричало, что Хавьер в огромной беде. – Мне нужно проведать брата, – сказал он, решительно откидывая одеяло и вдруг очень остро почувствовал собственную наготу. Сейчас это не казалось чем-то естественным. Наоборот – неуместным. Что произошло, пока они мирно дремали под одним одеялом, утомленные затеянной художником игрой? Он поторопился одеться и Вэйд последовал его примеру, явно заразившись тревожным настроением. Наскоро приведя себя в порядок и не тратя времени на предосторожности, они вышли из спальни, но Хавьера в доме уже не было. Ни его, ни записки. Брат никому не сказал, куда поехал. – Прошу, только не снова… – прошептал Честер, обращаясь не то к брату, не то к каким-то высшим силам, которые могли бы уберечь его от чудовища. – Вэйд, я должен ехать. Мне нужно найти брата. Честер попытался взять себя в руки, но у Вэйда это вышло намного лучше. Он схватил его за плечи, удерживая. Честер мог бы высвободиться – физически он был сильнее художника. Однако не стал. – Если у тебя есть хоть одна причина думать, что Хавьер в опасности, что он с этим человеком, мы поедем в полицию вместе. – Не в полицию, – фабрикант покачал головой. – Я догадываюсь, где он сейчас может быть, но как бы я хотел ошибиться… Будет лучше, если я поеду один. Он разрывался между опасением, как Вэйд может отреагировать на ту обстановку, что царит в месте, откуда ему множество раз приходилось вытаскивать брата, и нежеланием ехать туда одному. Однако художник проявил неожиданную твердость и настойчивость, и даже думать не желал о том, чтобы отпустить Честера в ночь одного, несмотря на любые разумные доводы. – Ты же понимаешь, что тебе придется связать меня по рукам и ногам и запереть в шкафу, откуда не будут слышны мои крики? – спросил он без намека на шутливость. – В противном случае, я всё равно поеду следом. Так что не будем тратить время на ерунду. Честер сдался, однако, прежде чем сесть в коляску, взял с Инна обещание. Тот будет держать свое любопытство в узде и не попытается ни из интереса, ни ради азарта, ни из каких-либо других побуждений, получить пропуск в этот закрытый клуб, даже если кто-то или что-то покажется ему интересным для написания новой картины. Только после его торжественной клятвы они расположились на сиденье и Вэйд снова сжал его руку и не отпускал. – Твой сон, – намекнул он, потому что Честер сидел как на иголках. – Хочешь, я нарисую его? Предложение показалось странным. В нем не было совершенно никакой логики. Как Честер может думать о видениях, которые наяву не имели над ним власти, когда его старший брат был в беде? Сердце было не на месте, но Честер списывал это на то, что близнецу просто нездоровится. Нельзя быть настороже вечно. Этот человек затаился и выждал момент, когда он утратил бдительность, чтобы нанести удар. – Тогда он останется на холсте навсегда, – продолжал Вэйд так уверенно, будто говорил вещах само собой разумеющихся. – И не сможет больше тебя тревожить, потому что им станет владеть кто-то другой. Честер видел его работы, периодически выставлявшиеся в галереях Лондона, и даже был на персональной выставке – Лица. Все портреты находились в частных коллекциях и изображали реальных людей, и вовсе не обязательно своих владельцев или членов их семей. Впечатление было удивительным и очень трудно поддающимся описанию. Это почти как повстречать призрака – не видеть, но знать, что он смотрит с одного из холстов, как из зазеркалья. Был ли сам Вэйд в той галерее, чтобы понять это сравнение? – Кажется, мне есть, чем тебя удивить, – будто почувствовав его замешательство, сказал художник, поглаживая его ладонь кончиками пальцев.