Аликвота

Так больно к нему касаться. Будто каждый раз кипятком по пальцам. Неприятно. Гадко. Омерзение какое-то, потому что Андрюша творит херню. Потому что Андрюша — избалованный капризный мальчик. Потому что он никого тут в хуй не ставит, кроме своего раздувшегося, как насосавшийся клещ, эго. Потому что из-за него Феде вечно хочется быть ужратым в сраку, но хоть кому-то — хоть кому-то, блять! — на их ебучих концертах нужно быть не в говно. И это всегда не Пиро. Трезвость на нервяке. Шатающаяся адекватность. Логвинову нужно проследить за сотней пунктов в подготовке к концерту: от плэйлиста до готовности аппаратуры, в то время как Андрею надо просто на ногах стоять. — Я, кажется, идти не могу, — говорит он растерянно, когда они вместе уходят со сцены в Питере. А Федя злой и нервный. — Что опять, а? Пиро кривится, морщится. Его ведёт в сторону, но он хватается за стену. Игнорирует протянутую ему руку. «Бухать надо меньше», — с раздражением думает Федя. — Всё так, — говорит Андрей в ещё пустой гримёрке, тяжело опускаясь в кресло. — Фёдор, ты, может, выскажешь мне уже, наконец? Или так и будешь ебало от меня отворачивать? — Можно подумать на тебя слова действуют, — холодно говорит Стэд. — Сколько раз тебе не говори, не выпираться бухим и обдолбаным, ты именно это и делаешь. Мажешь по битам, забываешь текста, не бэчишь. — Так значит, говно я ебучее? — нервно улыбается Пиро, растирая ушибленную в слэме ногу. — Профнепригодное, да? Ты договаривай. — Хули говорить тебе, а? Ты же ничего не понимаешь и выводов никаких не делаешь. — Ясно, — ответ вместо бетонной стены, о которую разбиваются мыльные пузыри. — Так если я дерьмище такое, чё ты меня нахуй не пошлёшь? — Иди нахуй! — выплёвывает Федя. — Чё, легче стало?! Тут в гримёрку заходят ребята. Пиро молчит, как воды в рот набрал. Все начинают пихать Федю, хвалить. Он-то хороший артист, он-то умничка, он-то снова вытянул всё на своих худых плечах. С Андреем все общаются через раз. Андрею очень сложно простить Новосиб, обидные слова не по делу, вечное торчание на препаратах. Андрею сложно простить Андрея. И трещина между ними не проступает нигде яснее, чем в ту минуту, когда Пиро берёт мобилу и посреди послеконцертного балагана обсуждений хрипит: — Пришлите, пожалуйста, скорую. У меня, кажется, нога сломана. Все замолкают с открытыми ртами. Федя закатывает глаза и выходит из гримёрки лишь бы не видеть, как все опять начинают виться возле этой королевы драмы.

#

Всё оказывается чуть сложнее. Как будто им было мало проблем до этого. Андрей в твиттере пишет: «Производитель кетонала явно обогатился на моем существовании». А ещё он пишет, что у него болит нога. Что он, блять, ходить не может. И у Феди внутри клокочет от дикой ярости. Ну, почему? Почему, блять, все люди, как люди, и только Пиро умудряется всё хоронить, закапывать глубже, чтоб все задохнулись глиной нахуй?! Почему всё не может быть хорошо? Почему всё не может быть, как раньше?! Они как будто вместе Новосиба не пережили. Вроде всё сгладили, но царапина не то что не зажила, она загноилась, и Пиро продолжал пихать в нее свои длинные белые пальцы с мозолями от гитары. — Может, вообще всё нахуй отменим? Федя говорит это после того, как Андрей только при нём выпивает вторую таблетку. — Нет. Я в норме, — снова морщится. — Продолжаем. Потом Пиро в твиттере просит бога, чтоб тот вернул ему способность ходить. Но тот, конечно, не возвращает. Федя звонит вечером, чтоб узнать как дела, но пьяный в нулину Андрюша мычит в трубку что-то вроде «я справлюсь» и «не ненавидь меня».

#

Федя видит эту муку на его красивом лице. Серость кожи, испарину на лбу. Он прыгает по сцене на одной ноге и это трагикомично настолько, что хочется ржать, а потом забить себя до смерти его костылём. И всё летит в пизду, как в многочисленных Федькиных кошмарах. Москва не раскачивается. Он хуёво слышит себя в наушнике. Андрей мешает обезболы с бухлом. Андрей постоянно уходит в гримёрку. Андрей умоляет зал замолчать, корчится со своей немощью наперевес, давится болью, сбивается на треках. И раздражается всё сильнее — его трясёт от ярости, дрожат губы. Он снова херит своё уверенное: «Я справлюсь». Снова всё идёт по пизде. Феде кричат, кто он такой. Они пришли не на концерт Стэда. Они пришли на Пиро. На ебаную горящую куклу на масленицу, к которой лишь поднести факел и пламя вспыхнет до неба. На которую смотришь, и на лице блики не от прожекторов. Тепло вокруг, трещит солома. Кукла воет от боли, а бомонд пришёл, чтоб веселиться и плакать. Ты кто такой, блять, Стэд? Тут все пришли на Пиро. — Не слушай, — говорит ему Андрей на ухо в перерывах между песней и собственным съёбом в гримерку, и видит бог, Федя не хочет знать, что он там делает — хлещет коньяк, колет себе обезбол в ногу или нюхает кокаин. — Твоя песня, — Логвинов подталкивает его в плечо. — Не злись. Федя пытается вспомнить, было ли что-то хуже этого пиздеца. Люди уходят. Люди шлют их обоих нахуй. Андрей, подтягиваясь на руках, залазит на сцену, с его-то ебучей ногой. Толпа его нахуй роняет. А на финальной песне он падает, как скошенный у Феди за спиной, и ему помогают встать, а он отпихивает от себя их руки. Пиздец. Это такой пиздец, что хуже некуда. А потом он стоит на коленях перед залом и рыдает. Как раз, когда за его спиной равнодушно ходят ребята из команды, поднимают тряпки и убирают бутылки. — Я должен был стерпеть и отыграть, как профессионал. Но я не смог. Извините меня, пожалуйста, я не смог. Федя, как онемевший, смотрит на его спину, и внутри так ужасно пусто. Потому что им всем похер на театр одного актёра. Потому что к такому вот раздавленному Андрею нет ненависти, нет любви. Нет раздражения, нет злости. К нему ничего, кроме жуткой усталости, тоски, боли. Он сидит в углу гримёрки и смотрит в одну точку. У него глаза красные. — Сейчас врач приедет, — тихо говорит Беседин. — Ты молодец. А Федя кривится. Дёргается к Пиро, когда тот прячет лицо в широких ладонях, хочет подойти и обнять. Как раньше. Чтоб всё это хуйня и бред. Чтоб хотя бы, как в Киеве, он спрашивал: «Ты смерти моей хочешь, братик?», когда Федя отправлял его в слэм. Чтоб по-доброму подъёбывать друг друга на сцене. Чтоб стоять в конце, обнявшись, под аплодисменты и смеяться. Федя продолжает стоять на месте. Мысленно отмечает свой прогресс в помешательстве на двухметровой кукле, сплетённой на масленицу: не смыкать, в объятиях, рук на его спине, потому что в них спички.

#

Федю кроет после десяти шотов текилы. Он пишет об этом в твиттер, чтоб все знали (ну, может, не все, а одна императрица сарказма), что ему хуёво. Режет глаза. Ноет Беседину в трубку: — Он же эти таблетки водярой запивал. Как мы вообще ему разрешили? Влад долго объясняет то, что Логвинов знает и так. — Ему похер на нас на всех, он никогда не поменяется. Ему что не запрети, он наоборот вывернет. Любит мучиться. И чтоб на камеру, чтоб с пристрастием, чтоб выставлять себя Иисусом на кресте с распятыми руками... Федя отрубает мобилу. Смотрит на свои руки и вспоминает, как раньше легко мог прикоснуться к Андрею со спины, поддерживая его шаткое тело, а теперь — когда тот стоит на коленях посреди сцены и ревёт от боли — даже не может помочь ему встать.