Аликвота

Смотри. Смотри. Так хочется разъебаться. Глаза болят. Терракотовая помада на запястье. Кто целовал? Кто диджей? Что за клуб? Какого хуя ещё такой трезвый? Три шота залпом и музыка сиреневая с серебряным — попса попсой, когда ещё под Крида с Трилл Пиллом выплясывать станешь? Сука хочет денег, а чего ты хочешь? Упасть к блёсткам, летающим под ногами, которые толстый мужик распыляет из пушки. Они ощущаются на волосах и пальцах. Звук громче. До гнилого нутра. Конец эпохи — это вообще как? Откуда тебе, лабораторной крысе, вообще знать об этом. Если тема твоего диплома «Исследование химических процессов на поверхности плёнок Ленгмюра-Блоджетт методом поверхностного плазмонного резонанса», это не значит, что ты хоть что-то понимаешь в этой ебучей жизни. Какой это трек? Зацепил ладонью рюмку с бара, и она уже валяется под ногами. Хрупко. Крошки. Тебе бы туда, к осколочкам. Извиняешься. Суёшься их поднимать. — Убери руки! Ты чего, парень? Девичий крик: — Охрана! Ты валишься, покачнувшись, и два накачанных лося в чёрных футболках подхватывают под руки. — Давай-ка сюда. Несут до выхода. А ты им что-то вроде беззвучного в таком гомоне голосов и музыки «нет», а они тебя на диван кидают. Один хватает за запястье, дёргает бумажку. — Браслет виповский. Где Егорка? Он знать должен. — Та манал он каждого обдолбыша опознавать. В такси и нахуй. — Эй! Алло! — хлопает по щеке. — Ты с кем тут? Где твоя компания? — Я один, — говоришь. Поёшь, как будто, рефреном. У тебя ладони в крови лежат на коленях. И только сейчас становится больно. Докатывается громкими раскатами — ты голыми руками сунулся к стёклам, пытался их собрать, ты чё совсем дурак, Андрюш? Голоса охранников распадаются на эхо, ты — пепел после щелчка Таноса, долгое молчание, как в анимэшных мультиках, округлившийся в удивлении рот высокого бугая. Он хлопает тебя по карманам. — Бабки есть. Скажи Наташке, пусть машину вызывает. Дают салфетку и втаскивают в такси. И пока едешь, держишь телефон в руке. На дисплее красные капельки, и ты написал бы охеренную песню, но нихуя не вспомнишь к утру. Из списков контактов Фёдор. Фотка с серьёзным еблом, ну, ты и зануда, Фёдор, давай побухаем, давай дунем, давай я искупаюсь зимой в речке, я же синий, мне нихера не будет, а ты — не надо, ты заболеешь, Фёдор. — Федь?

#

Конечно, он без тебя не развалился. А ты походу, да. Битва на мечах в парке. Бегать-гоняться туда-сюда. Шапку нахуй. И перчатки тоже. И можно одну стопку за второй, потому что рядом такие же, как ты — свободные, а не вечно брюзжащие. Готовые хоть сейчас ехать в пейнбол стрелять, а ты готов сам стреляться, когда берешь в руки — хуй пойми какую за вечер — рюмку и тебя как будто по плечу хлопают, мол, остановись, Андрюш, а за спиной — пусто. И внутри пусто. И ты полый шар, привязанный лентой к Федькиному запястью. — За свободу! — толкаешь тост, едва передвигая онемевшим языком. Ему хочется мстить. Хоть совесть говорит — у тебя на это нет права.

#

В дыме плохо видно. И ты с бульбулятором сам на сам. Хероту тяжелую подогнали, с неё не расслабляет, а напрягает, какие обои отстойные. Может, ему написать — поздравить с днюхой, выложить пост со всратой фоткой? Ты его ненавидишь — где-то звенят бокалы с шампанским, слышится громкий смех, и он ухмыляется широко, ему весело и радостно, он обнимает всех и благодарит. А ты вдыхаешь белые облака вместо запаха волос, когда утыкаешься в него, обхватывая руками. На радио сидели-шутили о первом концерте, а теперь нет сил поздравить его с Днём рождения, выдавить радость, как кровь из пальца, потому что тебе нихуя не радостно. Как притворяться, что ты за него счастлив, когда ты эгоист ебучий, и, если ни с тобой, то ни с кем, он вообще в курсе, что проебал? Он же скучная зануда, брюзжащий старик, семейный человек, у него скоро будут дети и ипотека. Олежа ЛСП с женой и дочкой Рождество встречал, а ты надрался до соплей — вкривь и вкось, так сказать, не вписался в картинку идиллии со своими таблетками, истериками, проёбами. Набираешь ему сообщение. Минут пять исправляешь ошибки, чтоб он не просёк, что ты уже лыка не вяжешь. «спасибо, что был в моей жизни, расти большой не будь лапшой» И через минуту прилетает ответ (твой номер всё ещё в срочных оповещениях). «Пожалуйста. Ты в порядке?» «да» И смайлик клоуна. Мистер Джокер, как нельзя кстати, вписывается. Тебя уже тошнит от джина, но делаешь два больших глотка. Федя больше не пишет. Да и какие вообще могут быть сообщения. Человек счастлив, Андрюш. Успокойся.

#

— Звук нормально закрепили? — Та мы уже почекались. Сейчас иду. Тебя оставляют одного в гримёрке, и ты не хочешь пить, не хочешь глотать таблетки, но, блять, приходится. На Маятнике Фуко дохера людей. Ты один. Садишься в туалете на пол, прислонившись спиной к унитазу. Плачешь так, как будто он умер. Как будто у тебя был друг, а теперь нет друга. Как будто ты свихнулся на нём, и за тобой не приедет скорая, потому что он её не вызовет. Никто не херачит в дверь. Не орёт, что у тебя болты чёрные. Не обнимает перед выходом на сцену. — Соберись. Соберись, тряпка! Перестань! Водой холодной в лицо. Три стопки в желудке и две таблетки к ним. Огни яркие. Так хочется разъебаться. Толпа кричит, скандирует твоё имя. Ты подбрасываешь в воздух микрофон, он проворачивается, ловишь. Выходишь на сцену. Свет бьёт по воспалённым глазам. Зал воет. Вступает музыка. Ты всё ждёшь, что Федя ткнёт тебя в плечо, как обычно, перед началом. В грудь побольше воздуха, только бы обезболов и бухла хватило, справишься по старинке. Ну? И хули ты молчишь? Пой, Андрюш.