Pov Author
***
Возгласы. Дети восторженно носятся вокруг игольчатого, но совсем не колючего, даже пушистого древа. Не то, чтобы руки, покрытые шерстью, вообще были способны уколоться, но не стоит
заострять на этом внимание. Ребята кричат, визжат, путаются под ногами взрослых, но никого это не раздражает и совершенно не смущает. Любой старший в этом месте обожал слышать смех детворы, топот ножек, не нуждающихся в сапогах даже в такое холодное время и шелест свитеров, надетых на малышей из чистого приличия, ну и из необходимости отдавать долг традициям. А что, сейчас ведь Рождество! Ёлки, бубенцы, омела, коробочки в цветных лентах — за что только не зацепишься взглядом, уронив его мимолётно на вздымающиеся в активном дыхании груди мальцов. Родители очень старательно вязали эти символические изображения, дабы создать полную, непоколебимую атмосферу праздника. Даже если многие из «рисунков» не слишком отличались «талантом», в конце концов невероятно опытных ткачих в этом городе не наблюдалось, это никого не волновало — фраза «главное внимание» абсолютно правдивая в данном случае и имеющая вес для детей. Остальное неважно.
Не знаю, стоит ли воздержаться от упоминания того, что каждый день в этом месте можно было сделать праздничным — никто за это не накажет, не осудит, примет, поймёт и даже поддержит. Главное, что всем весело, остальное никому не интересно. Но сегодняшний день выделялся из остальных торжественных дней — это тот самый день в году, который сам король объявил праздничным. Только сегодня в родной Сноудин придёт мужчина с большой золотистой обычно, но замёрзшей, беловатой конкретно в этом месте бородой, а также с большими рогами, старательно обвязанными гирляндой, содержащими между друг другом большую красную шапку. В огромном, сшитом по заказу алом костюме, чёрном ремне, утягивающем меховую шубу под карминовыми одеяниями и не менее громоздкий живот. Уф, как же ему, наверное, жарко, подумает любой взрослый, взглянувший на бедного Азгора, притворяющегося Сантой для малышей. Ах, как же много подарков он прячет у себя за пазухой, решит каждый ребёнок, окруживший самого большого взрослого в подземелье, словно перепутали с пушистой ёлочкой, стоящей посреди города.
Подростки, уже подозревающие, что Санта и Король имеют между собой что-то общее, всё равно пропитываются радостью младших и проникаются всеобщей приподнятостью духа, ожидая подарков для себя. Они застряли в том самом возрасте, когда их сложно назвать слишком маленькими для глупых подарков вроде игрушечного, плюшевого зайчонка, но и не слишком большими для их наличия вообще. Что же им подготовили в этом году? Жуть, как интересно!
На самом деле, взрослых в этом месте тоже не обделяли. Но вместо машинок или наборов юного алхимика, их награждали благодарственным письмом и сладким презентом. Стойкость, мужественность взрослых в этом месте достойна похвалы — Король лучше кого бы то ни было знает, как тяжело не терять себя и при этом воспитывать детей, не упуская из виду подобные детали.
И каждый год, получив по подарку, насладившись играми в снегу, хороводами с большим, неповоротливым, но старательно пританцовывающим стариком, дети, сопроводив Короля в красной шубе обратно на северный полюс, шли домой, чаще всего друг к другу в гости. Не учуять запахи различных Рождественских блюд можно было только после ударившего в нос кулинарного шедевра от Папируса — рецепторы напрочь отказывались работать ещё минут двадцать. Но в остальных случаях — имбирно-коричные пряники, курочка, запечённая в духовке под медово-горчичным соусом, совсем не горькая, нежная и вкусная, красно-белые леденцы, пастила и драже… Ничто из этого не оставляло равнодушным любого. В этот день монстры становились особо дружелюбными и тёплыми.
Санса в том же числе частенько приглашали в гости почти каждая из семей. На всех смешного, заботливого и смышлёного парня не хватало, поэтому частенько, оставив детишек с Папирусом где-то в домике Крольчихи, все жители Сноудина передвигались в бар, для того, чтобы послушать забавнейшие истории и шутки от комика, а также порыдать от смеха в последствии. И всем было хорошо. Всем было весело. Ни забот, ни хлопот… Все забывали о своём заточении под землёй, о тюрьме, в которой вместо решётки тупые каменные глыбы без окон и дверей. При особой зацикленности на этом невольно начиналась аритмия и тяжёлая отдышка, словно после бега. А потому никто не зацикливался. Тем более в такие вечера, когда можно выпить в общем кругу, посмеяться… Почувствовать себя нужным, любимым, не одиноким. Да, в тесноте, под крышей из булыжников, но не в обиде.
Скелет усаживался на барный стул, для того, чтобы стать немного выше — выступающего должны видеть и слышать как можно больше присутствующих. Концерт для всех, кто хочет слушать, без исключения. Гриллби услужливо наливал всем по бокальчику от заведения, молча, но уверенно поддерживая праздничный дух присутствующих, даже слегка
разогревая его сильнее. Бар светится разноцветными огнями, Гриллбс подливает
Сансу очередной бокальчик горячительного напитка, в последствии записывая ему это на счёт, а то наглости уже не оберешься с такого огромного количества алкоголя. За стенами небольшого зала слышится хохот детишек — игра продолжается до сих пор. Этой ночью никого не заставляют ложиться спать во время. Веселье должно продолжаться до утра.
Но сейчас…
…Сейчас ничего из этого не было.
Ни улюлюканий слушающих, ни представления для них, ни рычания разыгравшихся собак, ни счастливых криков детей. Хочется услышать даже плач, лишь бы перестать погружаться в эту бесконечную тишину с головой. Только вызвать его не у кого. Хоть сам загибайся в рыдании.
Постепенно непоколебимое безмолвие перевоплощалось в белый шум, что невероятным образом давило на и без того покалеченную психику. Никому от этого не легче.
Разноцветных огоньков не найдешь даже если очень сильно постараешься — ядро давно заброшено, минимум год прошёл после того, как подземелье опустело целиком и полностью, а потому электричество не вырабатывалось. Некому и неоткуда. За панорамными окнами идёт снег. Медленно, плавно, безмятежно. Это падение нельзя назвать танцем снежинок, напротив — они будто бы бродили по спальне, вот-вот собираясь свалиться на близстоящую кровать и уснуть. Подарки под ёлкой стоят не открытые, потому что не найдётся в этом месте ни одной души, которая могла бы или хотела бы их открыть. Ветер не завывает, половицы не скрипят, не шипит огонёк бармена за барной стойкой, кажется, что единственный живой или выживший в лице присутствующего просто оглох, вот так внезапно, как бы по щелчку.
Щелчку, подобному звуку пробки, выскочившей из бутылки по милости всего того же низкорослого скелета. Санс? Нет, это уже не он. Ему дали иное имя его соратники, в честь названия его вселенной. Односложное, скучное — над ним явно не задумывались ровно так же, как сейчас не думают о его обладателе. Он сам примерил на себя это имя, отрёкшись от истинного, когда посмел поднять руку на своих родных, друзей, их родителей и\или их детей. Он уничтожил целые поколения монстров, оставляя после своих действий лишь пыль — только она и избавляла это место от названия «Пустота». Во всех смыслах.
Он обхватывает бутылку с шампанским, тем самым, которое когда-то держали тёплые, погранично горячие руки бармена, услужливо, по-дружески подливающего напиток в бокал скелета. Сейчас, даже не утруждая себя найти хотя бы стакан, рюмку или кружку, которых в баре Гриллби, кстати, было достаточно много, он наливает содержимое бутылки прямо к себе в глотку. Давно перешёл на высокоградусные напитки вроде водки, запрещал себе пить даже коньяк — он имел какой-то сладкий вкус. Уничтожающий себя отрицал всё, что ему нравится или нравилось когда-то, заставляя себя давиться чем-то неприятным или мерзким. Это что-то вроде протеста, наказания, акта ненависти в свою сторону, которым скелет активно баловался.
Но сейчас, отринув горечь спиртного, прильнул губами к шампанскому — его пробирала ностальгия. В данный момент ему было настолько одиноко, он ощущал себя таким брошенным и покинутым, что… Кажется, ему не хватало этого мимолётного праздника, чьего-то присутствия, чувства общности… Друга и… Этих теребящих язык игривых пузырьков, сначала в моменте бодрящих, но по итогу усыпляющих всё сильнее — алкоголь есть алкоголь.
Волновала его сейчас не совсем смерть родных. Нет, конечно, он виноват и не на секунду не сомневался в этом — его куртка никогда не отстирается от въевшегося праха в ткань, ставшего с переплётом нитей одним целым. Просто… Прошёл уже
год. Он успел пережить это, смириться, принять случившееся, зализать раны, так сказать. Более того, чем он занимался весь этот год? Продолжал убивать, резать и калечить. Для него насилие — работа, часть жизненного рациона. Он привык к жестокости, пропитался ей с ног до головы, погрязнув в омуте и даже создав в пучине курорт. Более того, его коллеги тоже были оправданными убийцами, а босс всячески поощрял его (и их в том же числе) за всю грязь, которую он вытворял с другими живыми существами, заставляя их страдать во благо своего правителя.
Да, безусловно. Он уже привык к смертям. Настолько, что даже не нуждался в подначивающей болтовне своего глупого братца — костеголовый всё равно в последнее время болтает всякую несусветную чушь и дает странные советы, наставляя старшего брата против его желаний.
Сейчас волновало совсем иное. Три аспекта его жизни разрушились. Первый — работа. Его команда распалась. Окончательно. Он больше не видит цели в своей жизни, которую ей давала компания Плохих Парней. Да, помогать Королю Кошмаров не самая лучшая цель, это неоспоримый факт. Но Даст хотя бы ощущал себя полезным и нужным в те секунды. Он понимал, что ему нужно сделать, чтобы ему вручили признательность и
похвалу, которая хоть и не имела большого веса для его пустой жизни, но хотя бы была чем-то вроде награды и являлась…
чем-то.
Второй — дружба. Рядом с ним был болван Киллер, который, хоть и неугомонно плевался своими тупыми шутками, не давал спокойно посидеть хотя бы минуту без того, чтобы не вывести Даста на эмоции и вечно выводящий из себя, но сумевший своей очаровательностью и харизматичностью перекрыть нужду в друзьях из прошлого. Почему дружба попала под разрушение? Килл ведь жив, здоров, и вообще, до этого момента сам Даст прогнал Килла с поля зрения. Просто… В данном состоянии, когда хочется размозжить чей-то череп об стену, Киллера видеть не хочется — Даст не ручается за себя, если услышит идиотскую шутку в свою сторону, а потому Килл (единственный друг) тоже скрылся в недрах мультивселенной, запредельно далеко от Пыльного. И хоть видеть его сейчас не шибко хотелось, одиночество разжижало косточки присутствующего изнутри — мы плавно переходим к третьему разрушенному аспекту.
Любовь. И нет, не та
любовь, которой у Даста к счастью или не совсем навалом. А обычная, привычная пониманию психического здорового монстра любовь. Да, он ощущал одиночество и бескрайнюю, гложущую пустоту в этом и любом другом месте и заполнить её смог бы только один монстр во всей мультивселенной — Хоррор. Но и возлюбленного Даст, черт его дери, оттолкнул от себя.
В чем же дело? В чем вообще приятность любить определённых личностей и избавляться от них язвительными словами, грубыми речами и неоправданными действиями? Ну зачем, почему этот глупый язык не держится за зубами, когда в поле зрения появляется любимый? Почему червоточина, скрытая глубоко в недрах души, состоящей из «надежды, любви и магии» вырывается наружу для того, чтобы избавить себя от единственных во всем безграничном мире родных?
Пыльный не находит в себе силы издать малейший звук, сопровождающий обычно недовольство у людей и монстров — он только хмурит брови, искажая лицо в гримасе неприязни к самому себе. Глупо, глупо, глупо!.. И очень стыдно!.. Хоррор явно не заслужил к себе подобного отношения. Не заслужил тех гадких слов, которые Даст высказал ему не так давно. Он ведь постоянно всё делал, чтобы помочь Пыльному. Держался рядом, заботился, относился со всей внимательностью. Ну почему же Даст не ведёт себя с ним так же?
…Может быть из-за разного опыта в их жизни? Мы в курсе, что Хоррор является покровителем своей родни из Хоррортейла. Монстров сводит со свету голод — то, с чем нельзя бороться в обычном понимании этого слова в их условиях. И жители Подземелья держатся вместе.
Хоррор собрал их вместе, пускай обманом вынудив их поедать человечину. Но он все и всегда делал для них и ради них.
А Даст? Вспомним, что он сделал для защиты своих родных?..
Ах, точно… Изничтожил их. Стёр в порошок, чтобы выпытать из них драгоценные очки пыток и поднять свой уровень резни для убийства обидчика посредством других убийств. Вот такая забота.
У нас нет никакого права плеваться осуждениями. Но факт остается фактом. Хоррор собирает вокруг себя любимых и покровительствует над ними, а Даст привык от них избавляться (пускай и в большинстве случаев вынуждено), а так же до ужаса боится их терять. Именно поэтому вместо того, чтобы защищать их обычными способами — выбирает просто ни к кому не привязываться и не поддерживать ни с кем крепкие отношения. Так проще. Так спокойнее. Знать, что ты не можешь никого потерять, если у тебя никого нет.
Да, страшно обретать что-то дорогое под страхом оказаться обворованным каким-нибудь нарушителем. Только вот… Даст не совсем осознаёт, но чувствует, что ситуация здесь и сейчас иная. Он уже нашёл свою драгоценность, привязался крепко-накрепко, влюбился «по уши», обрёл, получил… И под страхом быть обворованным сам же выбросил, что является откровенно глупым и очень грубым действием по отношению к обеим из сторон. Есть ли у него оправдание? Возможно. Но кому от этого легче?
С появлением угрозы в лице Билла Даст и вовсе забаррикадировался от всех кого только можно, не желая ни с кем контактировать. Закрылся в своем опустошенном, бесполезном мирке и сидит, «радуется».
…Странно снова оказаться в своей собственной вселенной. Здесь никого нет. Этот мир мёртв точно так же, как и его жители, поэтому на деле Даста ничего не должно было притянуть в это место.
Когда Найтмер впервые пришёл в эту вселенную, чтобы позвать Даста в свою команду — Пыльный противился всеми силами. Он ощущал, что его мир, пусть он уже безвозвратно пустой, нуждается в нём как в кусочке пазла. Уберешь главное действующее лицо, и вот посреди картины из мозаики показывается дыра. Но потом, с третьим и последним приходом Найтмера, (босс оказался довольно назойливым персонажем) он осознал, что никакой картины больше нет. Даст — последний пазл, но не дополняющий картину, а просто существующий, затерянный, на деле единственно пребывающий и сам являющийся маленькой, не понятно что изображающей картинкой.
Иронично, но
жизнь начинает казаться по настоящему имеющей смысл только когда исчезает. Это очень странный парадокс, который касается может быть и не всех, но многих. Люди полностью осознают полезность и нужность других вокруг себя только когда эти «другие» исчезают. Точно так же игнорируешь полезность электричества, но вот его выключают, и ты уже не можешь постирать вещи в стиральной машине, зарядить телефон или вскипятить воду в чайнике, чтобы сделать чай.
И сейчас, оказавшись в окружении «ничего», Пыль истинно понимал, как же, оказывается, важны для него эти «жизни». И людей из прошлого… И из нынешнего. Сейчас, в окружении НИЧЕГО казалось, что даже компания Кошмара не так уж и плоха.
Казалось бы, в чем смысл вообще всего и всех? Он и его семья были просто точками, одной миллиардной частью атома в этом огромном бескрайнем мире, забытые и никому не нужные. А он есть. Да, может быть не такой глобальный, но «не глобальное» не означает не имеющее право на существование или не имеющее значения. И вот у Даста был смысл в присутствии рядом с родными. В бытие под землёй, спрятанным от интересного, но и от опасного. Этот размытый, утешающий смысл утерялся в этой клетке, обрёлся в новом мире с новыми монстрами под боком, снова испарился, будто его и не было, и Пыльный вернулся в самую первую точку — своё начало, будто бы всего того длинного пути восстановления никогда и не было.
Да, этот мир мёртв, но он оказался ближе всех живых в трудную секунду… И это ещё один парадокс, заставляющий задуматься о своём.
Здесь, в пространстве, не имеющем ничего, почему-то было больше, чем везде. Может быть, потому что здесь хранились
воспоминания? Те, которых больше нигде нет. А может потому, что теперь сюда наведался ещё один потерянный скелет, почему-то, заинтересовавшийся Дастом?
Колокольчиков над дверью, оповещающих о чьём-либо приходе в бар не было. Наверное, они не требовались, потому что Гриллбс всегда был на своем месте — за барной стойкой. Но причина их отсутствия не важна настолько же, насколько их наличие — и без них скрип не смазанной месяцами двери, царапающий череп по самой подкорке, не позволил пропустить мимо ушей пришедшего. Казалось, в этом затишье пришествие любого можно было услышать за десяток метров отсюда по скрипу снега.
Пыль не оборачивается, сидит непоколебимо, лишь из какого-то приличия слегка склоняет голову на бок, как бы «говоря» этим, что готов слушать устроившего нашествие на его покой.
Какая разница, кто сюда сунулся? Кто бы это ни был, проваливай! Пыльному явно не до тебя!.. Но скрывать мимолётное любопытство всё же трудно. Кто вдруг решил сюда нагрянуть и потешить самолюбие спрятавшегося от мира, бедного, несчастного и жалкого скелета? Найтмер точно не мог с того самого момента, когда потерял возможность перемещаться между вселенными, Билл Сайфер… если бы пришёл, либо давно бы убил Даста и дело с концом, либо начал донимать речами. Киллер? Первого раза не хватило, когда его отшили? Решил испытать удачу и сунуться к Дасту снова?
Играть в шарады тоже не особо хотелось. Поэтому Даст погранично с матом молился, чтобы этот кто-то, наконец, подал уже, черт его дери, какой-нибудь знак. Но Пришедший не торопился даже толком проходить внутрь, застыв на входе. Только сейчас можно было услышать, как закрылась входная дверь. Сквозняк, почти не заметный, перестал обдавать ноги. В этом месте и без того было холодно — здание не отапливалось очень долгое время. Но в закрытом пространстве, хотя бы, не сквозило и на том спасибо. Да и алкоголь спасал положение — неплохо так согревал сидящего на барном стуле скелета.
Кажется, и второму надоело это молчание. Бархатный, слегка хрипловатый из-за выбранного тихого тембра бас в буквальном смысле разорвал эту тишину. Пыльный почти вздрогнул от неожиданности. Он провёл в полной тиши около двух суток и любой звук был достаточно травмирующим для него и его слуховых отверстий.
— Что, так и будешь сидеть и игнорировать меня? — просипел как будто обиженно парень, стушевавшись в конце предложения, словно попытавшись исправить свою ошибку в виде начала общения.
Было слышно, слова даются ему с трудом. Он не хотел говорить, не хотел, но понимал, что обязан начать этот разговор. Это было важно не только для упрямца за барной стойкой, но и, тяжко признавать, для него самого.
Что это? Пыльному снится?
Даст резко, резче, чем того планировал и сам от себя ожидал, обернулся, оглядывая пришедшего. Казалось, от такого действия должны были хрустнуть все симфизы, которые только могли бы быть, если бы они… были в расслабленном состоянии скелета. Он надеялся до последнего, но не мог поверить ни своим предположениям, ни глазам — перед ним стоит Хоррор.
На плечах ужастика красовался снег — ещё не успел растаять в здании. Судя по тому, что снежинок на меховой куртке было довольно-таки много, можно было смело заявить — под дверью в раздумьях и попытках заставить себя пройти внутрь монстр стоял долго.
Засунув руки в карманы, будто озябнув в этом помещении, Хоррор опустил на Даста ожидающий взгляд. Капюшон был надет на макушки обоих. И если для Даста это привычно, второй натянул капюшон то ли от холода, то ли от смущения. Сейчас этот элемент одежды был для Ужаса чем-то вроде брони, как будто она защищала его от неприятного воздействия напротив, не позволяя возможной нелепой болтовне, оправданиям и отговоркам достичь его «ушей».
Молчание затянулось. Даст ошарашенно смотрел на Хоррора, не скрывая своего удивления — вот-вот челюсть подбирать придётся. Он что, действительно пришёл? Это не пьяный бред? Не новая иллюзия, вызванная травмированной башкой в попытках снова найти себе любимого и близкого под боком, вроде той, с красным шарфом, перчатками и пустыми глазами? Здесь, по настоящему, целый и невредимый. Только… донельзя грустный.
Он вроде открыл рот в желании что-то сказать, но прервался, словно на языке завертелась какая-то очередная шутка, которая может отпугнуть Хоррора. Но нет. Шуток на ум не приходило. Никаких язвительных речей. Никаких грубостей. Чистое удивление, поедающее его изнутри. Оно подначивало спросить его какой-нибудь тупой вопрос, вроде: «Это ты?»… Но он себя всячески одёргивал. Главное, чтобы личность напротив не являлась россказнями Билла Сайфера. Он уже притворялся их близким не так давно. Не хотелось бы испытать горечь разбившихся надежд.
Пыльный медленно, тихо спустился с барного стула, почти соскользнул с него на пол, сначала неловко ступив на подножку под седушкой, а потом уже на пол. Немного поторопился, поскользнувшись и совсем уж не уверенно ступив на ноги, точно бы завалился, если бы вовремя не ухватился за стойку. Второй скелет и бровью не повёл, чтобы помочь ему. Прах второй день без остановки пьёт с беспробудным разумом, возможно, даже третий уже, часов на руке не наблюдалось, чтобы засвидетельствовать точное время. Счёт уходил только на бутылки, раскиданные по полу. А их было много. Жуть, как много. Парень находился в запое, сделал не слишком радующий вывод Хоррор, обведя своим большим, алым глазом помещение. От этого огромного красного глазного яблока, казалось, не скроется вообще ничего.
Зрачки мужчин, кстати, были единственным освещением в этом помещении. Укрытие из капюшонов, правда, убавляли диапазон освещения, но ничего. Им не слишком принципиально видеть каждую деталь вокруг. Главное видеть и слышать друг друга.
Хоррор смотрел пристально и беспощадно строго на партнёра напротив, всячески пытающегося устоять, облокачиваясь на гладкую поверхность барного стола. Он словно пытался прожечь в нём дыру. Стоит, напряжённый из-за подавленной паники и волнения, претерпевая чувство покалывания в конечностях. Кости сводит от прохлады и неподвижности, а также нескончаемого стресса.
Чёртов Даст. Сейчас точно будет нести всякую мерзкую дичь, пытаться уколоть старшего, обидеть, расстроить… Он никогда не мог держать язык за зубами! Точно выдаст какую-нибудь чертовщину и у Хоррора опять упадёт настроение на несколько дней. Зачем он вообще сюда сунулся? С самого начала было понятно, что ничего не выйдет. Никакого общения не получилось бы даже с трезвым Пыльным, а сейчас он вусмерть пьян. Настолько, что не может нормально стоять. Беспомощный и глупый.
Пыльный отпускает столешницу с огромным трудом, преодолевая усилие перед тем, чтобы не упасть, совсем не крепко встав на ноги перед Хоррором. Происходящее правда затянулось настолько, что, кажется, Хоррору уже и не хочется говорить — хочется просто уйти. Никакого второго шанса. Просто разорвать все связи и испариться. Даст вообще не делал первого шага, хотя именно он провинился. Вины Ужаса в произошедшей ссоре не было совсем никакой. Почему он должен выпытывать из Даста прощение? Ему самому что ли совсем не стыдно?
Щеки начинают багроветь, примечательно от злости на своего партнёра и несправедливости, через которую проходит Ужас. Так хочется подойти и ударить в это тупое выражение лица. Не надо было приходить, ох, не надо было!
Но иначе Ужас не мог. Он не мог нормально спать, есть, работать, просто отдыхать без мыслей о благополучии своего «бывшего». Нет, конечно, хотелось разбить ему ебало, начистить шею, заставить ответить за все свои слова, не красивые обвинения и поступки, а точнее, их отсутствие!.. Но переживаний тоже было достаточно. Страшно было заявиться вот так в его вселенную и… Не найти. Пыльный мог наложить на себя руки. С его сомнительными наклонностями к селфхарму и частым попыткам покалечить себя это было бы… Непомерно страшно? Да. Удивительно? Не-а.
— Хоррор, — тихо, хрипло доносится со стороны бара, внезапно и громко в этой бесконечной тишине.
Ужастик оборвал свои мысли и желания расплаты. Сосуд, наполненный гневом, будто бы подстрелили из двуствольного ружья — раскололся в дребезги, в миг опустошаясь. Слух вдруг обострился, а сам Ужас вытянулся, как струна — стоит дёрнуть и лопнет. Что «Хоррор»?.. Стыдно спросить, обидно спугнуть возникшую мысль в голове Пыльного. Что он хочет сказать? Что нужно ожидать? Ужастик всю дорогу готовился к худшему, к ссоре, крикам, возможно, к тому, что эта их встреча точно будет последней. И это робкое произношение его имени… Что же оно значит? Его зрачок не дрогнул, продолжая сверлить представителя рода монстров напротив.
Даст не устойчиво шагает в его сторону, с трудом пересекая комнату. Алкоголь лишил его не только дара речи, но и умения нормально передвигаться. Идёт почти змейкой, противно смотреть! Скрип половиц, столь неприятный обычно, сейчас казался ничтожным. Оба пропускали его мимо ушей. Прах и вовсе не имел возможности отвлекаться от сияющего во тьме красно-малинового яблока. Он, словно мотылёк на звезду в темном небе, шёл на красный огонёк, не сводя с него своих зрачков, всё ещё излучающих удивление.
И этот малиновый большой зрачок не спускался с него, провожая походку в развалочку насмешливым огоньком в глазнице.
— «Я правда так тупо выгляжу, когда напиваюсь?» — проскользнуло в разбитой голове, носитель которой ущипнул себя за крыло тазовой косточки, чтоб не улыбнуться случайно с этого зрелища — благо его незамысловатого действия не было видно за тканью пуховика — руки в карманах, сотворившие это легкое, незаметное действие, были скрыты от обозрения.
От вида уязвимости скелета напротив не хотелось ничего, кроме как приласкать его, помочь дойти до уютного гнёздышка, избавить от мучений для невероятно ленивого монстра вот так вот пьяным куда-то тащиться.
Нет! Ему нужна была серьёзность прямо сейчас! Нельзя давать идиоту напротив и толики мысли на то, что Хоррор пришёл сюда мириться. Нет, он пришёл обсуждать их отношения! Только вот… Очевидно, что сейчас не лучшее время. На пьяную голову хотя бы пройтись прямо нужно было научиться, что уж говорить об осмыслении межличностных отношений… Да, прийти сюда всё же было грубой ошибкой. Но Хоррор больше не мог терпеть. Не мог больше ждать, когда же любимый, наконец, сам соизволит прийти для обсуждения. Он нуждался в доброкачественном сне и здоровом душевном спокойствии!
Путь сократился до нескольких жалких сантиметров друг от друга. И смешинка сразу пропала. Хоррор выжидающе, почти с вызовом смотрит на Пыльку, исподлобья. В горле ужасно пересохло, хотелось выпить. Зрачок предательски норовил перевестись на напитки за спиной Пыльного, но нельзя. Во-первых, нельзя пить. От алкоголя черепушка Хоррора трещала по швам сильнее обычного. Во-вторых, нельзя прерывать начавшуюся какую-никакую коммуникацию. Мысли в отравленной горячительными напитками голове и так долго не задерживаются, нечего усугублять.
И Даст воспользовался позволением говорить, осторожно приподнимая руки и обвивая ими шею, спрятанную мехом куртки и плотной, серовато-синей тканью, пряча свою голову за плечами Ужаса.
— …Прости меня, — и выдавливать не пришлось — Даст долго держал это словосочетание между челюстями, а появление возлюбленного спустя долгое время отсутствия стало флагом, опустившимся прямо перед носовым отверстием Пыльного, позволяющим наконец сделать движение, рвануть к финишной прямой и выразить, наконец, свою вину.
Хоррор продолжает притворяться статуей, не зная, какую модель поведения на себя примерить. Он всё ещё был ужасно обижен и ему до сих пор хотелось вмазать по черепушке напротив, выразить своё недовольство, злость и раздражение. Он вытаскивает руки из карманов, но не для того, чтобы обнять фигуру, прильнувшую к его телу.
Он кладёт бережливо руки на талию скелета, вдруг сжимает и нещадно оттягивает его от себя.
— Не висни на мне, тоже мне, нашёл, где прилечь! Хочешь отоспаться, есть много других мест, — почти сипит Хоррор, т.к. отталкивать этого балбеса жуть как не хочется, но поддаваться этим любовным чарам нельзя, не разделяя тактильный прилив с этим придурком.
Раньше сюсюкаться надо было! Прежде, чем вынес Ужастику все мозги своими эмоциональными качелями.
Но Даст так не считал. Он так долго сидел в одиночестве, изолированный от всех, что появление Хорра для него словно снисхождение ангела прощения с неба. Только сейчас он наконец может все высказать, потому что его могут слушать, потому что «языковой барьер» был разрушен, времени на обдумать всё тоже было предостаточно, и… Пыльный думает, что рад видеть дырявоголового даже с этим унылым, хмурым личиком, натянутым лживой маской на лицо. Безумно рад, что тот пришёл к нему в это мертвое во всех смыслах местечко.
Послушно отстраняется, не прижимаясь к телу Ужастика своим, но руки всё ещё оставляет на его плечах, не только для поддержки (он правда старался не завалиться прямо сейчас. И как ему удавалось все это время восседать на барном стуле?), но и для необходимого телесного контакта. Да, такого невинного, простого, но правда неописуемо нужного. И желательно не только сейчас.
— Ну, Хорррь… — прорычал он как тигрёнок, почти обиженно промяукав это имя, только сильнее сцепляя руки за шеей Ужастика. — Не толкайся.
— А что, тебе неприятно? — иронично тянет подбитый в голову, поддерживая идиота, еле-еле стоящего на своих двоих, дабы тот глупо не завалился. — Почему вообще лезешь? Я не разрешал себя трогать, — нет, правда, Ужас старается как может, чтобы не поддаваться ласке, честное слово, таким смешным образом стараясь всячески отодвигать от себя этого парня.
Надо бы отойти по ближе к диванам, чтобы предотвратить хотя бы соприкосновение с древесной поверхностью и опустить парня на мягкую обивку. И старший немедленно, почти манёвренно, пытается развернуть тушу, расслабленную в его руках, но более поворотливой от этого не становящуюся, задом к красным диванчикам, между которых стоял столик. Он хотел мягко опрокинуть того, но у второго парня, видимо, заплелись ноги и он приземлился туда, куда пришлось — на низкий стол, зажмурившись от ожидания болезненного удара — копчик беречь надо, знаете ли. Хоррор не шибко желал ловить его, предотвращать удар, но его и не спрашивали — Даст схватился за плечи старшего, чуть-чуть утягивая за собой. И у него вышло бы полноценно опрокинуть Ужастика на себя, если б только он не противился.
Удара не произошло и Даст, перед этим неловко завалившись в положение «полу лёжа», вернулся обратно в сидячее, поставив за собой ладошки на стол, не позволяя своему непослушному тельцу улечься. Шею Ужастика не на долго освободили.
Попытки вывести Пыльного на качественный разговор не увенчались успехом. Бесполезно!.. Даст остается непоколебим в своем помутнённом сознании. Даже нагловатая (как показалось старшему, но на деле обычная, привычная монстру) улыбка появилась на лице перед ним. Ужастик, удостоверившись, что теперь падение даже если состоится, то в обоих случаях со стола на диванчики, окружающие его — а с них и до пола не так далеко, решил уже, наконец, освободить себя от участи быть «собеседником» этого придурка. Ничего. Справится. Не покалечится.
И хоть настроение Ужастика прыгало от надежды до разочарования каждые десяток секунд, у Даста настроение оставалось неизменно счастливым от прибытия возлюбленного. Кажется, алкоголь стер все негативные отражения их отношений, оставляя только теплые, любимые и желанные, судя по горящим ярче фонарей глазам под Ужасом.
— А почему в капюшоне? Так хочешь быть похожим на меня? — лепечет видимо с завязанным в морской узел языком, судя по тяжко выдавленным словам, Даст, попутно начиная улыбаться.
Глаза сияют игривым огоньком сильнее прежнего. Улыбка его такая естественная, очевидно искренняя, добродушная донельзя, словно её обладатель ни то, что не является серийным убийцей, даже не пытался никого и никогда назвать плохим словом. Сволочь, что б его! Хоррор начинает ломаться. Дайте подкрепление в виде нескольких тысяч нервных клеток, которые он выжег во время отсутствия любимого в недрах мультивселенной, чтобы устоять перед этим прекрасным оскалом.
Элемент одежды, скрывающий личико Ужастика, показался слишком занимательным для Пыльки, судя по его снова потянувшимся вверх рукам. Кисти обхватили мех, так раздражающе закрывающий глазницу, казалось, даже впивающийся в неё ворсинками. Так и хочется избавить партнера от непривычной детали на его голове. Цепляется за него, тянет вниз, к себе ближе, не напористо, игриво, но Хоррор противится всерьёз.
Он проигнорировал слова Даста — очевидно, второй не более, чем балуется, да и спорить и доказывать ему что-то, пока он в состоянии алкогольного опьянения, совсем не имеет значения. Но руки на своей одежде игнорировать уже тяжелее, чем глупые фразочки. И почему он не может просто развернуться и уйти? Черт, что-то не позволяет. Что-то останавливает. Как будто бы на пол какая-то тварь вылила ведро супер клея, честное слово — ноги совершенно не желали подниматься и ускальзывать от рук любимого. О, дело явно не в половицах, а в милейшей, соблазнительной мордашке под Хоррором на столе, восседающей как самое вкусное блюдо из меню ресторана и привлекающее собой внимание всеми возможными способами. А самое приятное — это блюдо приготовлено для Хоррора и только для него. Никого нет. Поваров, чьими руками было создано столь привлекательное блюдо и официантов, услужливо оформившего его на лакированной поверхности столешницы, не наблюдалось. Вежливо скрылись с глаз, позволяя Ужастику насытиться предложенным вдоволь. Интересно, какой он на вкус? Скорее всего сладкий, испускающий множество ароматных соков при нажатии в правильных местах.
— Я соскучился… — жалобно тянет Даст, всё так же крепко удерживая в ладонях мех Хоррора, стискивая кисти, но расслабляя руки — так и норовит свалиться и… повалить Ужастика вместе с собой, видимо.
— Перестань тянуть, — поверх удивительно сильных для такого состояния рук легли кисти Ужастика.
— Боишься, что растяну ткань? — усмехается Даст, на что получает резко нахмурившиеся бровки, спрятанные за мехом.
— Да причём тут капюшон… — не понимает, усмехаться ему или плакать Ужас, а его глаз вдруг вопрошающе направился прямо в сияющие зрачки.
Пыльный дёрнулся, будто вздрогнув от упавшего на голову осознания, прежде чем притянуть Ужастика к себе с большей силой, теперь уже серьёзно и без баловства, нетерпеливо впечатываясь в губы старшего. Ну надо же, как быстро отрезвел, мелькает в дырявой голове почти укоризненно, но быстро отходит на второй план под напором фиолетового языка, который отчаянно желал углубить невинный поцелуй. «Царапает» зубы, как кошка дверцу, требуя пропустить его внутрь. И Ужастик не может отказать, как минимум потому, что не хочет отказываться от заполученного долгожданного контакта с любимым.
Он приоткрывает рот, наклоняя свою черепушку, чтобы обеспечить обоим очень глубокий, требовательный поцелуй. Даст проникает внутрь, грязно вытягивая из этого лобызания всё. Он
ужасно оголодал по их тесной связи. Когда они вообще в последний раз целовались? В замке Кошмара? Сколько дней прошло вообще? Одного уже много!
На начальной ступени отношений всегда хочется вытянуть из партнёра всё самое приятное, лучшее, разделить это с ним, пропитаться страстью и любовью, а они… Ну, знаете, не успели начать за здравие, как с треском закончили за упокой. Нужно исправлять в срочнейшем порядке!
Ужас ощущает терпкую горчинку алкоголя — не учуять запах долгого потребления горячительных действительно очень тяжело, но он совсем не похож на брезгливого парня. Вы хоть представляете
что ему приходилось пихать в свой рот в своем мире? Вот и не надо. Поэтому запашок перегара не то, что не пугал, даже как-то притягивал, особенно с учётом того, что его горечь сопровождается сладострастным поцелуем. Стоило того, чтобы потерпеть.
Обида совсем затуманилась, когда руки Даста, так старательно притягивающие партнёра за мех капюшона вдруг отпустили, от чего Ужас почти пошатнулся, но быстро вернулся к поцелую, пока ледяные конечности поползли по его шее. Обжигающие касания не остались на шейном лордозе, огибая остистые участки, радушно принимающие тонкие пальчики скелета между делом, поползли под воротник футболки, окучивая тёплые в сравнении кости своими. Линия позвонков, выстроенная в ряд, ощутила на себе ожоги от холода костей, хозяин которых пытался дотянуться в такой неудобной позе хотя бы до поясницы партнёра, но оставался где-то на её начале, всячески оцарапывая лёгкими тычками острых фаланг, отчаянно вжимаясь в его грудь всё сильнее.
Ноги Пыльного окружили талию Ужастика, не только для удобства, но будто бы ещё и для подстраховки, чтобы уже успевший избавиться от укрытия на голове Дырявоголовый, не смог отстраниться. Откровенная поза, в которой скелеты прижимались пах к паху, вызывала исключительно непомерное возбуждение. Смущение давно ушло на второй план, пусть у них ещё не было столь близкой связи. До этого момента они ограничивались только поцелуями, укусами, касаниями, достигая лишь тяжкого дыхания. Эти двое не доходили даже до петтинга. А тут всё навалилось вот так быстро и сразу. Будем честны, оба слишком сильно соскучились по друг другу, а тот факт, что их мультивселенная находится под угрозой уничтожения, даёт мощный пинок под зад для скорейшего развития отношений.
Странно как-то обжиматься на столе, за которым когда-то давно сидели друзья Даста, которых он, кстати, убил. А в случае Хоррора эти самые друзья, но продолжающие сидеть за ним, пусть и не полным составом. Эти двое подумают об этом на досуге, когда освободятся, а пока сложно оторваться от воссоединения и подумать о чём-то кроме партнёра напротив.
Интересно, но во время вожделения, полной увлечённости человеком, неудержимой страсти, которая нарастала с каждой последующей секундой соединения уст, голова целиком и полностью опустошалась, избавляясь от ненужных дум, переживаний и стресса. Сейчас только они, только вдвоём, только ласкающие тело и душу касания.
Ужастик бесстыдно позволяет себе посасывание чужого языка, облизывание магической плоти собственной, почему-то ощущая полное расслабление. Если первые секунды присутствия в баре он хотел скрыться, лишь бы не видеть эту рожу, то сейчас хотел, чтобы весь мир сгинул — только бы не помешал их долгожданной встрече.
Тело действует уже не осмысленно. Разум заткнул свою пасть, остановив свой зов — отдал возможность конечностям двигаться самостоятельно. Хоррор резко откидывает тыльной стороной ладони салфетницу за торсом Пыльного, безжалостно разбивая её черт знает о что — никто не обратил на неё внимание, под напором черепа заставляет Даста опрокинуться на стол, осторожно придерживая того за позвоночник в районе рёбер сквозь толстую, такую непомерно стягивающую и лишнюю в данный момент ткань, дабы тот не стукнулся головой. Поцелуй углубляется ещё сильнее, хотя казалось бы — куда уж? Странно, но и Пыль чувствует полное спокойствие, когда его вдавливают телом в твёрдую поверхность, при этом орудуя алым языком в его рту. Казалось бы, нельзя чувствовать умиротворение в такой ситуации, но нет, ещё как можно, причем не только его, но ещё и невероятное наслаждение. И он всячески усиливал давление, вдруг поднимаясь руками по столбу позвоночника вверх, переставая растягивать ворот настрадавшейся футболки спутника, оставляя сгибы локтей за его затылком.
Салфетки, разлетевшиеся под ногами в грязно-синих кроссовках, полоснули по особо чувствительным костям, но даже при случившимся Ужас не стал акцентировать на них внимания, продолжая отдавать всё своё внимание партнёру.
Пыль позволяет лёгкие грубости в свою сторону, помимо давления, ещё парочку в виде крепчайших объятий за талию и несколько невесомых укусов во время поцелуя.
Магия Даста поползла по телу прозрачной дымкой, почти незаметной из-за одежды, уже на вторую секунду соединения их языков. Он втянулся всем своим существом, быстро и рьяно при первом же предпринятом сексуальном действии в его сторону. И уже через невообразимо короткие сроки огромное количество манны завопило о подобравшемся возбуждении, увеличиваясь с последующим присутствием партнёра, с каждой очерченной линией на тёплом скелете, с очередной мокрой стимуляцией в собственной ротовой полости. И магической пыли в моменте стало так много… Она начала выбиваться из своей оси, оплетая косточки напротив, казалось, насильно пытаясь сформировать экто из себя самой на чужом теле, лишь бы скорее приблизить их к итогу, усиливая интенсивность своего свечения. Но нет. Совсем нет. Обладатель фиолетового марева ни на мгновение не пытался ускорить происходящее, напротив, игнорируя желание организма заполучить сладкий итог соития, растягивал как мог, запрещая потокам магии, циркулирующим меж косточками, обретать какую-то разборчивую форму.
Аметистовые волны заклубились в паховой зоне, требовательно переливаясь, искря, напоминая о своём существовании… В это время малиновая дымка Хоррора не торопилась обретаться в принципе, только-только просыпаясь от тяжелого, долгого сна.
В конце концов, манна Ужастика в разы уступала Дасту с его-то LV, более того, травма головы, оставленная Ужасу, ещё ни разу не была чем-то полезным (пыльный мог поспорить, если бы услышал это — то и дело запихивал свои пальцы в черепную коробку Ужастика, прямо в дыру на макушке, прижимая того к себе всё сильнее и сильнее для удобства чмоканья) — лишала его многих магических способностей. О гастер-бластерах вообще давно пора забыть. О синих атаках и подавно. О дополнительных конечностях для развлечения самого себя… Да, в условиях голода и депрессии первое в «отказных» рядах! Поэтому он старался сконцентрироваться всеми силами, чтобы выдавить из себя хоть что-то полезное в данной ситуации, давно не тревожимое, затерянное, но приятное.
Аделаидовая поволока очень старалась объявиться, вспыхивая моментами, обжигаясь об искры партнёра снизу, словно пугаясь, затухала снова… Глупая, заставляет Ужастика нервничать из-за неспособности без проблем использовать свою магию. Отстраняясь от поцелуя и останавливая общую игру в виде прелюдий, старший выпрямляется, оставляя Даста одиноко лежать на твёрдой поверхности, сражённого отдышкой.
По подбородку Пыльного стекала собственная, в перемешку с красной, слюна, вывалившаяся изо рта в пылком соединении. Его не устраивает перспектива валяться брошенным на столе в чертовки подвешенном состоянии, а потому он приподнимается вслед за Хорром, так и оставаясь сжатым между тазом Ужастика и столешницей.
— Ты чего? — рассеянно, затуманено спрашивает он, мутными глазами выслеживая на переживающем лице напротив ответ.
Грудная клетка грузно вздымается из-за приятного разогрева. Даст, пронзённый нуждой, играющей электрическим током в костях, нетерпеливо поджимает ноги на теле партнёра. Хоррору стыдно признаться, что его магия не даёт волю его желаниям, вредничает, заставляет раздражаться не только носителя, но и его косточки, по тупому, безитожно и бесполезно — образовать нужное тело ведь не может, только бесконечно издевается над ним. Монстр с дырой в черепе слегка отстраняется сильнее, насколько это возможно будучи сжатым чужими бедрами, словно желая забиться куда-то подальше от стыда, застывает, опуская взгляд куда-то вниз, глядя сквозь возлюбленного, пытается призвать необходимое с помощью безмолвной мольбы, сосредотачивается на своих ощущениях, и… Прерывается под грузом внезапного успокаивающего, целомудренного поцелуя в щёку, под самую глазницу.
— Эй, не переживай, ничего страшного, — разгорячённо шепчет Даст, согреваясь от тянущего, сексуального напряжения. — Не нужно торопиться. Если тебе нужно больше времени, я могу его дать. Всё хорошо, — его голос слегка изменился, приняв тональность малость громче, но менее завораживающим от этого он не стал.
Хоррор слегка удивляется возникшей нежности со стороны этого упрямца, снова прерывая свои мысли под сладкой рябью поцелуев, осыпаемых на его лицо Пылью.
И почему-то терпение партнёра, понимание и помощь стали большим раздражителем для клубка магии в нужном месте, чем страстные, решительные поцелуи. Хоррор благодарно, с новой порцией желания, отпустив своё негативное волнение, прильнул к Дасту за очередным поцелуем. А последний того и ждал, хоть и выдавливал из себя иллюзию терпеливого, снова возвращая свои руки на законное место — загривок возлюбленного, то и дело оцарапывая его спинку.
Конечно, тело Ужастика всё равно делает большие успехи. У него был целый год на восстановление его магического вместилища — в Хоррортейле без еды монстров, пропитанной необходимым любому обитателю подземелья ресурса в виде магии, приходилось туго. Но уже как год Ужастик питался по расписанию под внимательным взором Кошмара, и под его властным руководством сумел регенерировать. Его магические способности постепенно начали возвращаться, пусть им и не суждено обрестись полноценно уже никогда, сейчас Ужастика можно назвать более менее здоровым.
С этим партнёром Пыльный ощущал себя полностью комфортно, спокойно… Так, словно он достоин того, чтобы с ним возились, обхаживали, цеплялись внимательно за его изгибы взглядом, любили и принимали… Он долгое время ощущал себя ненужным и покинутым. Время в одиночестве здесь, в его вселенной, напомнило о пожирающей брошенности после того самого геноцидного рута, тянущей куда-то вниз, ближе к земле, ужимающей в тисках, обгладывающей и так оставшиеся без ничего косточки. Ему пришлось вспомнить и оценить по достоинству всё то уделённое Хоррором время. Его попытки быть вместе, одаривать Даста вниманием и временем, почему-то были проигнорированы. Нет, не совсем… Перекрыты волнением, страхом, недоверием. Оттолкнуты, отодвинуты на второй план. В гложущей пустоте они стали спасением. Солнечным светом, который ты можешь наблюдать, когда погружаешься под толщу воды.
У Ужастика было на уме нечто такое же по отношению к Дасту. Как ему, уродливому монстру, покалеченному, нравиться хоть кому-то? Он нуждался в
его внимании и желал всей душой держаться вместе. В конце концов, они друг друга нашли! Они считались теми, кто идеально подошёл, как кусочек пазла, к своему партнёру. Осталось только переступить через травмы и сомнения. Вместе. И всё будет хорошо.
И этот трепет, дрожь по отношению к любовнику сейчас выражался в нескончаемых прикосновениях. Ужастик целовал лицо напротив со всей страстью и теплом, что только у него было, пытаясь доказать без слов, что безгранично любит своего идиота всей душой. Хотел доказать, что готов его простить, принять и держаться вместе, лишь бы Даст больше не отталкивал. И, судя по обвитой шее цепкими руками, отпускать его ещё долго не планировали, что, безусловно, радовало.
В этих отношениях не было «пассивов» или «активов». Даст и Хоррор хоть и не изучали себя в сексуальном плане, но были уверены, что равны, уважали себя и своего партнёра, не желая унизить второго или забрать себе больше положенного. Они просто… наслаждались. Итог их близости однозначно обязан быть удовольствием. Никто не должен быть недоволен в кульминации. И в этот их первый раз сверху оказался Хоррор. Просто потому что так вышло в этот момент.
И оба, очевидно, не имели ничего против, активно пользуясь упавшим на их головы положением. В помещении, как уже упоминалось, было прохладно. Поэтому избавлять партнёра от одежды никто не торопился — жалко заморозить прелестные тушки. Но она вовсе и не мешала соприкасаться с костяшками, что бесстыдно доказывал Хоррор, пробираясь, наконец, руками под футболку скелета под ним. Очень забавно ощущать под руками… собственное тело. Те же шрамики, микротрещины, изгибы, выемки — каждую из перечисленного пальчики не обходили стороной.
Даст резко, почти бесшумно вобрал в себя воздух, когда ощутил на себе столь рьяно выпрашиваемые трогания. Опрокинулся обратно на столешницу, позволяя Ужастику без каких-либо трудностей исследовать и без того изученное (ну, своё потому что) тело. Холод, почему-то, совсем не смущал Пыльку в данный момент. Он наоборот желал избавиться от всех шмоток, стягивающих рёбра и тазовые, дабы открыть рукам большее количество точек для получения столь нужного сейчас внимания. Положив свои ладони на кисти Ужастика, оттягивает вместе с ним футболку до самой ключицы. Разномастные зрачки сияют игривостью, хитро оглядывая такое серьёзное, сосредоточенное лицо возлюбленного. Смотрят на реакцию его обладателя, ведь прямо сейчас открывается вид на тонкие, изящные рёбрышки — блюдо высшего качества. Не хватало лишь соуса, политого поверх поданного
второго, дабы придать вкуса, сияния и сочности тяжёлому приёму пищи. Только так удастся полноценно насытиться, утолить не только физический, но и эстетический голод.
Алое яблоко в глазнице медленно перекатывается, заостряя своё недоброжелательное внимание на трепещущей в клетке белой душе монстра, заражённой огромным количеством LV — отливающей алым цветом еле заметно. Но, возможно, здесь, в полнейшей темноте, укрывшей любовников, именно свет пыльно-малинового глаза является источником рефлекса на беленькой душе.
Тонкие, длинные пальцы перекатываются острой дробью по открытой плоской грудине. Хоррор останавливается в раздумьях, оглаживая свободной рукой бедро нижнего. Точно то, что он собирается сделать, будет правильным? Домогаться до чьей-то души, вот так грубо и бесстыдно, пожалуй, не слишком хорошо. Но ведь Даст смел (хоть и метафорически) измываться над сердечком Ужастика всяческими способами, причем совершенно незаслуженно? Пожалуй, он заслужил небольшую месть.
Пыльный слегка вздрагивает от каждого тычка в его грудь острыми фалангами, как иголочками, но не пугается этого приема, напротив, заворожённо наблюдает за громоздкой с этого ракурса рукой. Затишье перед бурей ощущалось каждым остистым наростом на теле. Сияние адского пламени зрачка в темноте невозможно не заметить и укрыть. И вот пальчики поползли вниз, чертя от ключиц до солнечного сплетения три тонюсенькие линии, сдирая нежный слой надкостницы. Совершенно безболезненно, но, ух, беспощадно возбуждающе, дразня искрящего магией Скелета. А элегантно вздёрнутый во время сия деяния мизинчик… Даст сейчас сойдёт с ума ещё раз, только в этот, кажется, ни о чём жалеть не будет. Даже если его начнёт преследовать прозрачное наваждение в виде воспоминаний об этом дне.
И удивительно изящная для этого парня ручка вдруг остановилась, будто бы тоже на маленький миг о чём-то задумалась, прежде чем внезапно сменить траекторию и снова ринуться вверх, только уже под рёбрами Маньяка. Тыльная сторона ладони полоснула по внутренностям скелета, вызывая щекотливые ощущения, от которых хотелось свернуться в калачик, лишь бы перекрыть свои ребрышки от противной (но не слишком) щекотки.
Конечность обвила активно дребезжащий источник жизни со всей нежностью и аккуратностью, которую только имела. Даст застыл. Он доверял Хоррору больше, чем даже себе. Но это местечко, пожалуй, самое чувствительное и опасное в организме, заставляло немного задуматься о самосохранении. Хочется схватить запястье обеими руками, оттянуть от маленького перевёрнутого сердечка, избавиться от второй клетки, только чужеродной, в его торсе… Но это ведь Хоррор, а значит, ему можно. Он ведь не обидит, так ведь? Даже не смотря на совсем не добродушный огонёк в его взгляде.
Во время касания к нагретому донельзя органу, по телу словно разряд пробежался, сильнее предыдущих. Пыльный переводит взгляд куда-то на потолок, словно у него есть возможность высмотреть хоть что-то в этой тьме, позволяя Ужастику делать всё, что его душа пожелает. Сжимает кулаки, норовит проткнуть ладони перстями, нервно проводя большими пальцами по связке из других пальцев, предвкушённо старается унять дыхание и разошедшееся сердцебиение. Он ощущал каждый сантиметр шершавой, из-за вечного сжатия ручки топора и неаккуратного отношения к своим костяшкам, надкостницы на своей мягчайшей эктоплазме так, словно руки Старшего кто-то облил жидкой перечной мятой. Они сладко щипали его чувствительную зону даже без шевеления и агрессивного давления.
И Вот Ужас потянул душу с её законного места на себя. Даст закрыл глазницы, не зная, куда себя деть. Ему не хотелось противиться происходящему… Но и хотелось одновременно. Казалось, что сердечко это малюсенький, но безмерно мощный магнит, а Даст — кусок железа. Он прогибается в позвоночнике вслед за белой плазмой, цепляясь руками за ребро стола над головой, поднимая руки за голову. Тело, будто привязанное к сердцу, пыталось вспорхнуть вместе с ним. Хоррор придавил его своим тазом, заставляя оставаться на месте. Не то, чтобы измученный скелет был против, но наперекор этому факту дёрнулся при бесцеремонном контакте с его паховой зоной. Растопыренные пальцы упали на грудь Праха, прижав его грубо на своё место. Дискомфорт, напару с жутким возбуждением, казался самым приятным чувством из всех, что лишённый души скелет только испытывал в своей не слишком счастливой жизни.
Чем дальше Хоррор уводил маленькое сердечко от монстра, тем большее давление обрушивалось на его бедный внутренний участок в груди. Казалось, стоит Ужастику отшагнуть на ещё один шаг назад, и сердце без своего вместилища разлетится на тысячи кусков от подобного издевательства. Изнеможённый мужчина, тело которого вопило переливающимся сиянием — пологом из магии, уже откровенно перекрывающим фиолетовым цветом косточки волшебным одеялом — старалась принять полноценную форму. Её обладатель противился этому желанию как только мог, хотел растянуть происходящее как можно сильнее. Но вот рука Хоррора, твёрдо соприкасаясь с его грудной клеткой, поползла наверх, не отрываясь ни на секунду, к шее, остановившись на ней.
Даст инстинктивно задирает голову, так невинно, будто бы ему вздумалось, что монстр над ним всего-лишь приметил какую-то соринку и собирается легонько её смахнуть. Чёрта-с-два. Шейный лордоз оказался в заключении цепкой хватки аккуратного, но уверенного хвата. И это стало его пределом.
Нужду скелета в частом проглатывании кислорода из-за учащённого сердцебиения проигнорировали, сдавливая его позвонки и вызывая спёртое, сжатое дыхание. Ужастик не хотел лишить его способности вдыхать, но желал обездвижить партнёра, что можно было сделать не без сподручной лёгкой грубости. Даст послушно терпел, позволяя своему партнёру своевольничать. Даже не так, ему до безумия нравилось положение, в котором он оказался. Именно поэтому экто тело, мягко обволакивая его кости от шеи до самой щиколотки, всё же смогло выбраться наружу.
Скелет скрылся за псевдомышцами, более чувствительными, в отличие от костяшек, увеличиваясь в размерах. Давление на тазовых косточках Ужаса усилилось благодаря образованным бёдрам, отчего тот тихонько выдыхает. Удивительно лицезреть тело партнёра вот так, воочию. Ощущать руками более мягкий покров. Сухую до поры до времени эктоплазму, изображающую кожу… То есть да, увиденное было ожидаемо и много раз представлено в голове. Но вот так внезапно реально, ещё и в собственных руках… Особенно в сопровождении с собственными приятнейшими ощущениями…
Даст снова хитро улыбается, когда его впечатляющий бюст, наконец, оказывается снаружи, а Хоррор бесконечно впивается в него взглядом. Две бусины стояли вишенками на торте, блестели благородным фиолетовым, дразнили и притягивали
голодного Дырявоголового.
Внешний лик экто скелетообразного монстра напрямую зависит от его образа жизни. Много ли питается, занимается ли тяжёлыми физическими подготовками и подобное. Так вот, у Даста, не привыкшего много двигаться, оно было лишено острых черт, его мышцы совершенно не выпирали. Но при этом он не много ел, с этими факторами достигая идеального, среднего по величине,
пышного баланса. Каждый изгиб был мягким, притягивающим взгляд и ладони.
Казалось бы, сжатия на шее более чем достаточно для начала соития, судя по реакции того, кто сейчас не находил себе места снизу, то и дело шевелясь, двигаясь, ёрзая на месте, но Хоррор так не считал, продолжая стискивать часть тела под подбородком Пыльного одной рукой, а в другой — его драгоценную душонку.
Ужастика уже начинало ломить проклятущим желанием от одной только мысли о сочащемся лоне, скрытом за шортами и, кстати, прижимающемся к его лобковой косточке. Но он ведь здесь для того, чтобы отомстить своему партнёру, припомнить его плохое поведение. Поэтому он стойко игнорирует два пышных бугорка на груди Пыльки, оставаясь прижатым к его промежности.
Он подносит успокоившуюся пару секунд назад душу от длительного бездействия к своему черепу и, раздвигая ширму из собственных пальчиков, позволяет своему языку выпасть изо рта, прежде чем плашмя провести им по беленькой плазме. Пыль сразу вскидывает голову, хмурясь от обрушившихся на него ощущений. То есть, они были вне его тела, но это не мешало потокам из вязкой неги бегать по нему, заставляя прикрывать глаза в предвкушении и полнейшей расслабленности. Он ощущает, как пальцы сжимаются на его горле сильнее, позволяя возлюбленному продолжать. Всё, что угодно, лишь бы снова и снова принимать подобные действия на свой счёт.
Устанавливает ладони на запястьях Хоррора, вдавливая его в себя сильнее, отрываясь, наконец, от раздирания фалангами угла стола, теперь царапая его руку. Больно? Возможно. Но для Ужастика это было поощрением. Он продолжает начатое, покрывая своим языком не тронутые участки на маленьком сердечке, мимолётно целуя, грубовато, так, будто хочет оставить на ней засосы. Но это не так. На самом деле, любое неловкое касание на хрупком органе ощущалось слишком сильным, нещадным и часто дискомфортным, заставляя Пыльного сипеть от
страшного удовольствия. Хорр был осторожен в своём сладком безумии, аккуратно терзая источник жизни возлюбленного, не разрешая себе действовать более сумасшедшим способом, нежели сейчас.
Сам тонет в возбуждении, но никак не может оторваться от своего нового увлечения, дабы продвинуть происходящее, испытывая какую-то больную забаву из-за изгибающегося под ним скелета. Прикрывает глаза, больше не рассматривая изнывающего от сосущей пустоты внутри и отсутствия внимания на своих чувствительных, открытых холоду участках, Пыли. Облизывание переходило в нежные поцелуи, грубость которых нарастала с каждой секундой, поцелуи вливались в укусы. Чем дальше Пыль отзывался на получаемое, тем сильнее и активнее
это обретал. Прах выгибается сильнее, будто бы в его голову прокралась мыслишка: чем ближе клетка рёбер к душе, тем больше шансов вернуть её на законное место. По факту же никаких мыслей в этой мокрой от выступившего конденсата магии голове не было. Младший пытался сдерживать любые громкие звуки, позволяя себе лишь тихонько скулить или пылко дышать, не более. Да и с зажатой глоткой, наверное, тяжело издавать что-то более выразительное.
Сердечко уже пустило соки, а те, в свою очередь, смешанные с алой слюной, потекли по сочленениям на кисти Хоррора. Скелет вытягивает руку вперёд, позволяя магии капать прямо на грудь Шизофреника — тот дёргался от соприкосновения каждой капли с ареолой сосков и нежной кожи вокруг них. Ужас старался игнорировать жалобно стиснутые «губы» и бровки домиком на лице партнёра. Более того, этот зачарованный больной ублюдок целиком и полностью проникся стонами заточённого между ним и столом, желая добиться большего.
Наклоняется, вдавливая возлюблённого в лакированные доски уже пахом, заставляя Пыльного бездумно прибиться новообразованным влагалищем к пока опустошённым тазовым костям, выстанывая немые мольбы о том, чтобы Хоррор быстрее позволил ему ощутить касания на сокровенном месте. Стыд стёрся вовсе на данном этапе. То, кем они являются, чем занимались, кем друг другу приходятся застлано ослепляющей страстью. И если Пыльный ранее позволял себе прижиматься к Ужастику намеренно, осмысленно, дабы смутить, потревожить, взволновать… Сейчас делал это исключительно инстинктивно. Плевать даже на то, что они являются полноценной проекцией друг друга. Главное пусть партнёр не останавливается!
Полив предложенное блюдо недостающим ингредиентом, солоноватым соусом, Голодающий, слава Всевышнему, успокоил свой кулинарный пыл. Теперь можно и отведать кусочек. До десерта добраться ещё успеет.
Он не остынет. Отпускает душу, от чего та в стремлении встать на коронное место, прибилась между Грудей в горячее экто тело, так и застыв вне своего вместилища — её просто не пропускает фиолетовый барьер из псевдокожи.
Даст вскрикивает невольно от этого столкновения, только в этот момент понимая, что Хоррор над ним самым беспощадным образом издевается! Не мог его Ужастик совершить такое неаккуратное действие в любое другое время. Ох, он зол! Устрашает ли это? А-ха-ха!
Шею отпускают, от чего Пыльный захватывает ртом большое количество воздуха. Возможность свободно дышать спустя долгое время, наверное, по ощущениям была где-то рядом с оргазмом — невероятно приятная. Он заливался густым фиолетовым цветом минуты две из-за удушья. Сейчас этот цвет начал рассеиваться, оставляя девственно бледную надкостницу не тронутой. (Арт к этому моменту: https://t.me/bobikcomic/878 )
Смеётся будто бы нервно, извиваясь под Хоррором, то и дело сравнивая своё состояние с опустошением. Из него будто бы высасывали все силы, возвращали вновь и так по кругу, запечатав в какой-то томный, адский цикл. Душа вжималась в плоть всё сильнее, казалось, она норовила пронзить плоть и укрепление из костей насквозь, лишь бы встать на законное место. И мало ли этого — Ужас обхватывает обеими освободившимися конечностями большую и пышную грудь с обеих сторон, забивая бедное сердечко в стискивающие объятия, фиксируя его таким образом на месте. И вот, язык падает уже на одну из горошин — вторую же обхватывают пальчиками — мокрыми из-за жидкости, испущенной самой бледной душой, просвечивающей фиолетовое сияние магии в такой близи.
Не мучает чувствительный участок тела, как того хотелось бы самим Дастом, лишь оставляет языком мокрое пятнышко на засиявшей аметистовой жемчужине, дабы ту пронзило холодом в этом дрянном месте. Сквозняки сразу обдали взмокшую грудь от явившегося разнообразия жидкостей на ней. Подлец опускается, вовсе оставив соски без внимания, заставляя Пыльного разочарованно вздохнуть. Опускает лицо на солнечное сплетение, медленно ведя тёмной фуксией магии вверх, снова возвращаясь к зажатой душе, в эту же секунду обхватив обе горошины пальцами. Пока он обрабатывает настрадавшуюся душонку ртом, его фаланги, сжимая крепко и уверенно, оттягивают податливые, вставшие соски.
Шизофреник заскулил, укладывая свои пышные ляшки на подвздошные Ужастика, прижимая того промежностью к себе, ближе. Не перестаёт ёрзать на месте, уже забывая о всяком страхе «спугнуть» каким-то образом партнёра. Всем очевидно, что сейчас Хоррор не денется никуда даже если пригрозить ему пистолетом. Он ужасно увлёкся поданным ему блюдом, и пока не выпьет из него все соки, никуда не отпустит. А потому Даст даёт волю себе, своим желаниям, мимолётным стонам и открытому дыханию. Действиям в том же числе. Его ладони снова на запястьях Ужаса, помогают «активнее» действовать, смелее сжимать, грубее тянуть, кусать, царапать, оставлять всяческие отметины и следы, которые не сойдут с тела ближайшие дня три, если не четыре исходя из степени повреждения.
На участке груди под ключицами кожа начала покрываться тёмными пятнами — вкрапления появились из-за жуткого напряжения, царившего прямо сейчас в туше Маньяка. И Ужас видит всё, изучает досконально, не упуская из виду ни малейшего движения-отдачи возлюбленного. Не знает, хотелось бы ему стать объектом всех этих сладких страданий… Думает об этом пару секунд, глядя на измученного Даста, склоняется к чёткому «да», а после продолжает.
Белая посеревшая от времени футболка уже не сдерживала малиновое свечение, просвечивая возникшее, но не потревожившее одежду экто. А всё потому, что из первых побочек дыры в черепе были трабблы с магией. Хоррор не мог призвать полное покрытие своего тела, по крайней мере сейчас, поэтому ограничился псевдомышцами от щиколоток до самых нижних рёбер, чтобы растянуть небольшой запас манны на подольше. А также он был тоньше Пыльки, из-за чего, кстати, слегка комплексовал. Но Даст спасительно заостряет на теле партнёра внимание, явно с огромным удовольствием и предвкушением оглядывая пуншевое свечение.
Вдруг сипит, ощутив упёршееся в него достоинство…
— Хоррор, трахни меня уже… — сквозь стиснутые челюсти чуть ли не жалобно тянет Пыль, то и дело роняя на поверхность стола слёзинку за слезинкой от утомления.
Сердечко
на груди трепещет, грудь вздымается от тяжёлого дыхания, рот то открывается, то закрывается не имея сил выдавить из себя и слова, ножки слегка подрагивают из-за спазмирующей паховой зоны.
Ужастик загорается возбуждением ярче, словно уличный фонарь, честное слово. Отстраняется, чтобы стянуть с партнёра кошмарно надоевшие шорты, освещая собой крохотные участки окружения. У него и самого уже терпение на исходе. Нет больше возможности дразнить возлюблённого, когда собственное тело визжит о потребности в разрядке накопившегося напряжения.
И чёрная ткань сползает по пухлым бёдрам не без помощи тонкой кисти. Ужас позволяет себе запариться на пару секунд и сдёрнуть её с одной ноги Даста, оставив зацепившийся элемент одежды нелепо болтаться на втором кроссовке низлежащего. Благо, ткань достаточно лёгкая и неприметная для того, чтобы не мешать соитию.
Ужас освобождает и свою магию, всё это время пялясь откровенно в открывшееся лоно. Напряжённое отверстие влагалище то и дело утягивалось, будто бы пыталось обхватить невидимое нечто или схлопнуться, лишь бы не ощущать зудящую пустоту внутри. А клитор незаметно пульсировал, требуя внимания к своей персоне. Только у Хоррора другие планы на сегодня.
Укладывает руку на нижнюю часть лица Пыльного, требовательно заявляя:
— Соси, — сразу после проникая пальцами в приоткрытые послушно уста.
По костям ударяет неощутимая дрожь, когда Прах обхватывает языком средний и безымянный пальчики. Веко Хоррора норовит закрыться от накатившего удовольствия от такого банального предпринятого действия в его сторону. Всё же сегодня звезда программы Даст — ему перепадают ласки, поглаживания и касания. Хоррор остаётся без внимания. И кто кого наказывает, спрашивается? Но думать об этом сложно, когда мальчик под Ужастиком так послушно исполняет такое грязное пожелание.
Он медленно вытаскивает пальцы, скользя по «губам» скелета. Даст игриво вытаскивает фиолетовую магию изо рта, напоследок проводя по ладони Ужастика линию, вылизав, как преданный пёс при встрече после долгой разлуки с хозяином.
Ужас кладёт мокрую ладонь на уже открытый миру член, сияющий, неистово распалённый, покрывая его слюной, сымитировав таким образом смазку. Как же пошло и жарко!.. Пыльный сейчас просто задохнётся!
Хватает Шизофреника за бёдра, резко придвигая к себе, тем самым взбодрив теряющего постепенно рассудок, приставляет сражаемую пульсацией головку к входу и без каких-либо проблем пробирается внутрь, растягивая влажные стенки крепким стволом. Естественной смазки было более чем достаточно, но нужно же немного побаловаться с партнёром и исключить возможность причинить дискомфорт этому невероятно чувствительному участку организма сухим вторжением. Пальцы Психа зацепились за линию стола на стороне Хоррора, чтобы хоть за что-то ухватиться! Он удовлетворённо мычит, в сотый раз переворачивая череп с одного бока на другой, лишь иногда посматривая на картину, вырисовывающуюся снизу.
Вот так, пылко, небрежно и некрасиво, прямо в одежде, эти двое упивались друг другом на столе. Ужас начал движение почти сразу, как минимум потому, что этого требовал партнёр, извиваясь пару раз — двигаясь навстречу вторгнувшемся в его укромное местечко. Его лицо заливалось тёмным, тусклым из-за непонятной пелены поверх фиолетовым. Хват на его бёдрах, обеспеченный Хоррором для удобства, дичайше выводил из себя. А толчки, раздающие сигналы по всему корпусу и нижней части, подбавляли жару.
И Ужастик вдруг щадяще сорвался на бешенный темп. Да, действительно, хватит уже тянуть!
Каждая фрикция отдавалась громким, влажным шлепком. Лобок ударял прямо по набухшему, заставляющему вздрагивать при особо напористом толчке, такому чуткому и осязательному клитору. Этого-то им и не хватало. Воспалённая от длительного ожидания ягодка, не спрятанная «капюшоном», из которого плавно вытекали малые половые губы, принимала на себя удары с большим удовольствием, хоть такие гневливые касания и заставляли желать невольного отстранения.
Ткань куртки, словно шелковистая, судя по легкому трению на столе, заставляла скелета скользить — ему явно было трудно оставаться на месте. Только цепкая хватка пальчиками за край стола останавливала его от того, чтобы «ускользнуть» от своего любимого.
Хоррор откровенно наслаждался прелестным, будто уставшим до изнеможения, видом скелета. Звуки, шелест одежды, вздохи, ахи, участившиеся стоны — ласкали его ушные отверстия, посылая от головы в тело волны полного блаженства. Даст выглядит так, будто вот-вот свалится в обморок. Прикрывал глаза, скулил, выгибался, резко вдыхал и задерживал внутри себя воздух, смолкая на несколько секунд, чтобы рыкнуть на выдохе и начать всё по новой. Да этот видок гнал к оргазму быстрее стимуляции половых органов. И чем ближе он был, тем более отзывчивым Прах становился.
И вот, резко застыв, прервав свои движения, все испускаемые ранее звуки, Даст в очередной раз изогнулся, задержав дыхание и излившись оргазмом за какие-то минут пять их полноценного совокупления. Сложно поступить иначе, когда Хоррор, молодец такой, хорошо его разогрел во время прелюдий. Более того мужчина, с его-то запасами магии, очень долго держал их в себе — тяжело было не взорваться в столь быстрые сроки. Но Ужастик не всё! Кажется, его «не всё» затянется ещё минут на десять минимум.
Тем не менее, не смотря на раздирающее желание, Хоррор стопорится. Ну не изверг же он какой, чтобы не дать Дасту время на пребывание в высшей точке удовольствия в спокойствии и продолжить мучать расходящееся в тонусе тельце. Он позволяет Пыльке сосредоточиться на своих ощущениях, чтобы проникнуться высотой вопиющих чувств, разрядов, проходящих по промежности, скручивающихся в нижней части желудка. Ждёт, когда застывший, жутко стянутый парнишка, наконец, опадёт на стол расслабленно, обмякнет в руках и успокоится, прежде чем снова, только аккуратнее, начать двигаться внутри парня.
После перерыва, хоть и небольшого, это не вызывает дискомфорта, совсем не бьёт по нежным точкам, напротив, ощущается как приятный интимный массаж, и Даст молча наслаждается продолжением, согревая внутри себя, активно принимая старшего.
Хоррор урчит от такой послушности, поощрительно опускаясь и чмокая измотанного парня в надбровную дугу. Больше не стискивает его ноги, оглаживающими движениями перемещая ладони на талию Маньяка, крепко обнимая и притягивая того к себе, целуя расплавленного под напором ласк в губы, тоже расслабленные, как и их обладатель.
Преддверие разрядки бьётся в теле Ужаса, обтягивая его хозяйство, сковывая движения, амплитуду которых он сужал с каждым мгновением…
Внезапно Хоррор запинается, но не по своей вине. Сжатие на его члене вдруг исчезает, словно по щелчку пропадает фиолетовое свечение и Ужастик по инерции мазнул разгорячённой головкой члена по лакированной поверхности стола и по внутренней части тазовых костей Даста. Нетрезвый, измученный, утомлённый, под напором из активного партнёра, алкоголя и асфиксии…
…Уснул?!
