Громкий рот, большая жопа

— Я всегда хотел умереть красиво, — сказал Энджел. Он валялся на диване в огромной гостиной отеля, свесившись с головой к полу — благо небольшая высота позволяла, закинул одну ногу на спинку дивана, а вторую отбросил в сторону. — Меня нашли с передозом: тогда меня ломало, и мой любовник вкачал в меня слишком много. Он был огромный широкоплечий — ему заебись. А я перебрал. Аластор видел много смертей, ведь он являлся их автором. Для него красивая смерть — не постановочная поза, полный ужаса взгляд и много крови. Он никогда не убивал просто, каждый раз придумывая что-то новое. Энджела он потому и не прикончил, что не смог решить, как. Зелёное лицо от передоза, случайная смерть — это не то, что пошло бы Дасту. У Энджела при жизни были черные кудри. Казалось приятным ощущать их под пальцами, сминать, накручивать. После этого Аластор мог или насадить парня ртом на свой член или приподнять с колен, держа за волосы, до боли потянуть. Тот всегда выл, хватался за запястье, но улыбался, сдувая челку со лба. У него были чудесные кудри. Его чуть смугловатая кожа имела солоноватый привкус. Тёмная кровь отлично смотрелась под его длинным прямым носом, поверх полных губ. Аластор так часто думал о том, как бы убил его, но каждый раз понимал, что всё не то. Итальянская мафия для Нью-Йорка — самое обычное явление. Аластор был удивлен лишь тем, насколько шлюховат парень, имеющий столь чистые корни. Даст никогда не говорил, почему он стал таким, почему позволял какому-то сумасшедшему драть себя за волосы. Ему это было в кайф, а Аластор не смел отказывать себе в удовольствии. Такой красивый парень мог заполучить кого угодно. Аластор не раз заставал его с другими: незнакомые мужчины трогали эти кудри, нежно гладили красивое, гладкое лицо. Даст мило улыбался им. Он ощущал себя комфортно в этой среде, но Аластор им не мешал. Он видел его в компании других пару раз, придя в их бар: парень вечно тусовался там, находил крепкие члены, которые и спонсировали его вечера. У Энджела были деньги: ему доставляло именно то, что ему уделяли внимание, поили и смотрели в рот. Он говорил, что обожал, когда его просто хотят. В Аду Даста хотели едва ли не все. У Энджела стояла своя большая коробка для почты, в которой вечно была тонна писем. Он забирал сразу всю кипу, прижимал к груди и молча утаскивал к себе. Радио Демон был в его комнате неоднократно, но ни разу не видел хотя бы малой части того, что он мог собрать за неделю. Аластор при жизни не понимал, что именно хочет от него, поэтому плыл по течению, а потом исчез, когда полиция напала на его след, хотя в последнее время маньяк не слишком часто развлекался. С Энджелом он так и не попрощался, но никогда и не думал, что встретит этого парня вновь. О смерти прекрасного молодого итальянца Аластор думал ровно до своей кончины. — Красиво умереть? Это как? — спросил Аластор. Ему было интересно. Сейчас он бы не стал убивать Энджела, потому что это теряло смысл, но он был бы не против узнать, как свою смерть представлял сам Даст. — Красиво, — парень мечтательно улыбнулся. — Я хотел, чтобы меня задушили сильные руки. Или пуля в лоб, — он ткнул пальцем в середину лба, косясь к нему глазами. Аластор подошёл ближе к дивану, встал на колени, взял голову в свои руки. Энджел смотрел на него огромными глазами, скаля зубы. Не было тех кудрей, но взгляд по-прежнему горел, как в былые времена, когда они оставались вдвоём, и Энджел смотрел на него точно так же: шало, вызывающе. Демон отвёл его руку со лба, присмотрелся. — Пуля испортит твою мордашку, — решил Аластор. — А как бы ты меня убил? — воодушевленно спросил Даст. Аластор отпустил его голову, скользнул стянутыми перчатками пальцами к шее, не сильно сжал. Шея идеально ложилась в его руки. Даст продолжал смотреть в его глаза, не отворачивался, тихо дышал. Их лица были так близко, что они почти касались носами. Демон материализовал тонкий ножик из спальни Даста: острый, с розовой ручкой. Аластор вытянул язык, опуская на него лезвие. Холодная сталь вкусно и гладко скользила по влажному языку. Энджел смотрел на него с восхищением, наблюдал за движением языка. — Я хотел вскрыть твою грудную клетку, — низко сказал Аластор, оторвав нож от языка, расстегнул пуговицы на пиджаке Энджела, открывая мягкую грудь. Он коснулся кончиком лезвия ровно в районе желудка, но не давил. Тогда у Даста не было такого пышного бюста: смуглая тонкая грудь казалась привлекательной, а нежная кожа без единого шрама так и просила сделать пару тонких порезов. Аластор много раз хотел оставить следы своим крепким охотничьим ножом, чтобы потом приложиться к ранке ртом, слизать выступающую кровь. — Я хотел изрезать тебя здесь, — он оставил тонкий порез, двинув вверх, и убрал нож так же быстро, как и опустил его вновь в районе ключиц, — но я не стал бы портить лицо. Нож резал легко и гладко. Во рту скопилась слюна, а голова приятно закружилась. Даст облизнулся и закусил губу, легонько вздрогнул. Ему было тяжело держать голову на весу, но он не посмел дернуться. Лезвие ласкало его грудь, а затем опустилось ниже, к плоскому животу. — Я хотел вырвать твоё сердце, — признался Аластор, делая порез чуть глубже. — Извращенец! Мышцы живота напряглись, но тут же расслабились, и Демон не удержался, склоняясь и слизывая солёную розовую кровь. Даст расслабил шею, опустил голову ближе к полу и потянулся руками к Аластору, хватая его за бедра, чтобы тот встал ближе. Пах Радио Демона был ровно у его рта, и Энджелу ничего не стоило лизнуть его, пусть и через ткань. Он решил расстегнуть его ширинку, достать член и взять в рот насколько это было возможно. Горячий язык дразнил головку, пылкое дыхание ласкало кожу. Аластор не стал сопротивляться — даже помог, заправив ему в рот. Он придерживал Даста за затылок, продолжая рисовать лезвием на его теле. Было видно, как член входил в его тугое горло. Аластор шикнул, жалея, что не мог делать два дела сразу: ласкать ножом и смотреть на то, как его член двигается в натянутом горле. Даст стонал, когда демон толкался или резал, громко замычал, когда Аластор сжал его член под юбкой. — А ты бы выебал мой труп? — зачем-то спросил Даст, вылизывая его, двигая бёдрами под сильным напором пальцев. Ему было хорошо — член стоял крепко, истекал, а бедра безостановочно двигались, прося ласки. Аластор не ответил, оставил длинный болезненный порез на внутренней стороне бедра, загонял быстрее. Даст застонал, пуская сладкую вибрацию, сжал горло. Аластора прошибло ощущением, когда головку вновь подразнили. Энджел не пиздел, говоря, что отлично сосёт: в такой ситуации Аластор не мог представить никого кроме него: Даст сосал, пока его резали, ещё и толкался в руку, стонал, как ебанутый. Он давился, но принимал. Демон опустил ладонь на его горло, ощущая, что вот-вот спустит. Даст кончил, когда лезвие, даже не царапая, оказалось у его члена, пощекотало. Он протяжно застонал, и Демон кончил следом, стискивая его бедро. В последнее время он начал привыкать к возбуждению, но гибкий парнишка умел удивлять. Энджел вылизал его член, собирая всё до последней капли. — Предпочитаю тебя живым, — решил Аластор. — О, это что — признание? — хохотнул Даст. Аластор поднял его голову, чтобы засунуть пальцы в рот и достать язык, очистил кончик ножа о него, аккуратно отложил в сторону и встал, приводя себя в порядок. Это было не признанием — лишь констатацией факта. Даст оставался конченым, и в этом была его прелесть. Аластор посмотрел на него сверху: расслабленного, изрезанного, но довольного. Кто бы так же принял его заёбы? Убивать такой ценный кадр — большая ошибка. Аластор до сих пор не наигрался. А Даст, кажется, был готов ко всему.