Инсайт

(лат.) все прекрасное редко

Аллен мотает головой. Его трясет, всего трясет. И не ясно, от страха ли этот мандраж или же от истерики, что овладела им еще в спальне. Здесь кто-то есть, здесь явно кто-то есть. «Я ведь пообещал, что в обиду тебя не дам...». И Аллен, дурак, ослабил бдительность, доверил захмелевшему капитану всего себя. Конечно, не дашь в обиду, ведь скоро защищать станет некого, — думает он сердито и беззвучно чертыхается себе под нос. «Да и некому», — всплывает в голове свинцовым грузом. Отогнав эту мысль, Аллен настораживается, спешно переворачивает бутылку и крепко сжимает ее за горлышко. Очертя голову, он неторопливо продвигается по коридору. Но что он будет делать, как только доберется до кухни? Вот так, с пустыми — не совсем пустыми, но все же — руками пойдет на врага? Терять, конечно, больше нечего, но... Из кухни веет сыростью, должно быть — открыто окно. Странный шум вновь прорезает леденеющий воздух. Природу звука Аллен понять не может, и оттого по его спине пробегает могильный холодок. Ничьих шагов по-прежнему не слышно. Аллен нервно сглатывает. Он осторожно проходит вдоль стены, изредка поводя бутылкой в воздухе и примеряясь, как и куда лучше нанести удар на случай, если его уже поджидают, и останавливается в аккурат у дверного проема. Его чуткий слух улавливает новый, но не менее странный звук — тихое, ритмичное шуршание: будто бы кто-то ведет руками по столу, то ласково проглаживая скатерть, то стуча по ней ногтями и выбивая пыль. Легонько, бережно. Тревожно вглядываясь в путавшиеся по углам кухни мрачные силуэты, Аллен тянет руку за дверной косяк и ощупывает стену на предмет выключателя. Бороться в темноте — идея, конечно, заманчивая, не будь он встревоженным каждой тенью слепцом без какой-либо боевой подготовки, а так... пусть он не сумеет отразить летящую в него кухонную утварь, то хотя бы заметит ее и не упустит шанса увернуться. Наконец, Аллен нащупывает небольшую клавишу выключателя и надавливает на нее трясущимися пальцами. Кухня озаряется слепяще ярким — для его попривыкших к мраку глаз — светом. Никого. Пусто. Аллен коротко выдыхает через рот, но расслабляться не спешит. Он ступает в комнату и, задержавшись у порога, вертит головой, в надежде, что удастся высмотреть виновника шума, напугавшего его раньше. Вскоре Аллен понимает, что не он один ведет себя подобным образом, а именно — озирается по сторонам. На обеденном столе восседает крупная птица. Ворон. Приняв подскочившую на месте птицу за ту самую утварь, о полетах которой сетовал еще пару минут назад, Аллен охает и пятится на противоположную сторону комнаты. Он прищуривается, пусть и нет в этом особой нужды, повыше надвигает очки и испуганно изучает незваного гостя. Но ворон, в отличие от него, кажется, совсем не напуган. Он энергично шевелит крылом, в котором не достает перьев, после выворачивает нахохленную шею и пару раз клюет себя в тельце, прямо под ним. Вытянувшись, он осторожно шагает по столешнице — то вперед, то назад, создавая елозящим по скатерти длинным хвостом тот самый шелестящий звук — и, не моргая, смотрит на Аллена. Перья взъерошенной птицы отдают темно-изумрудным, местами — глубокой лазурью, глаз-бусинка сверкает и переливается разными цветами, точно полированный стеклянный шарик. Кажется, будто птица что-то знает, но Аллену об этом, при всем желании, поведать не может. Ворон голосит громким скрежетом и, раскрыв массивные крылья, поднимается в воздух. Делает пару витков вокруг люстры, едва не угодив клювом в стеклянный плафон, и тут же вылетает обратно в настежь распахнутое окно, через которое и проник в комнату. Аллен смотрит на улетающего ворона до тех пор, пока тот не становится крошечной точкой среди клубящихся на небосводе грозовых облаков, и задвигает окно. «Если птица в дом залетит — к смерти», — говаривала его набожная матушка. Аллен проклинает себя и свои разбушевавшиеся нервы за то, что сам задней мыслью верует в ее слова. И лучше бы эта смерть была его собственной. Ведь так, как есть сейчас, все это продолжаться не может. Больше не найдя причин для того, чтобы держать бутылку в угрожающем жесте, Аллен — как можно тише, дабы лишний раз не напоминать хозяину дома о своем присутствии — ставит ее на кухонную стойку. Адреналин, как по щелчку пальцев, схлынул, оставив место ранее властвующему над Алленом унынию. К унынию, впрочем, добавляется еще и смущение; благо, что никто, кроме заплутавшего ворона, не стал свидетелем его метаний. На столе осталось черное перо. Аллен поднимает его, обращает находку к свету. Перо рваное, местами свалявшееся и слипшееся от засохшей грязи и дождевой воды. В бурю раненая птица долго не протянет. Аллен горестно вздыхает и прячет перо. Руки наскоро отмывает в раковине. Сняв очки, ополаскивает разгоряченное лицо. Дурень он, глупец. Идиот чертов. И кого он так сильно хотел защитить, шастая по комнатам с бутылкой в качестве оружия? Себя бы не смог точно; в случае, если бы кто-то действительно нагрянул, он первым бы рухнул замертво. Смог бы он задержать нападавшего для того, чтобы... — Ты чего здесь шумишь? Аллен смахивает капли со щек, отерев их рукавом рубашки и надевает очки. Майкл стоит у входа. Прижавшись здоровым плечом к косяку, он расслабленно держит руку на груди, ближе к бинту. И смотрит на Аллена недоверчиво, почти нахально. — Это был не я. Ворон, — отрывисто сообщает Аллен. Оправдание звучит жалобнее, чем планировалось. Майкл вскидывает бровь: — Ворон? — Ворон влетел в комнату. — Аллен бросает быстрый взгляд на окно, потом на Майкла, и тот следует его примеру, а затем окидывает кухню ленивым взором. — Сначала мне показалось, что сюда кто-то пробрался. — Желая устранить дрожь в руках, Аллен прячет их за спиной, вжимает ладони друг в друга и заламывает пальцы. — И ты этого «кого-то» собрался бутылкой пришить? — спрашивает Майкл насмешливо. Сколько времени он стоял здесь, раз уж знает о бутылке? — Особой фантазией в том, как «пришивать» людей, я не отличаюсь. — Больно кусаешься, — цокнув языком, констатирует Майкл. — Ворон так ворон, — говорит он тихо. После опускает голову — две неряшливые прядки выбиваются из наскоро зачесанной назад челки и ниспадают на бледный лоб — пару раз моргает и хмурится. Он чем-то смущен, не уверен. Глядя на Майкла, Аллен понимает, что он, должно быть, собрал остатки сил и поднялся с постели только для того, чтобы разобраться насчет... — Насчет поцелуя... — Я знаю. Знаю, — бросает Аллен глупо. — Я хотел извиниться за... — Эй, тише, — требует Майкл, подходя ближе. — Тише. У тебя, должно быть, паника. — Нет у меня никакой... — Аллен отступает, но натыкается бедром на угол стойки и затихает. — Нет у меня никакой паники. И лжет, бесстыдно лжет, ведь есть она. Есть. Что-то внутри Аллена клокочет, закипает и рвется наружу — словами, криками или нескончаемой мольбой. Слова, которые он тщетно пытается собрать в предложения, обращаются невнятным бормотанием, что срывается на предательские, беззвучные не то стоны, не то всхлипы. Аллен боится. Действительно боится, когда Майкл оказывается еще ближе и смотрит так, словно одним только взглядом способен его испепелить. — Послушай. Тогда у меня и в мыслях не было тебя целовать, — повторяет он тем же загробным тоном, коим эта фраза была сказана еще в спальне, а следом вдруг смягчается и почти шепчет. — Зато теперь я думаю об этом постоянно. Аллен не успевает отреагировать на признание Майкла, потому как оказывается заключен в крепкое кольцо его рук. Совсем как тогда, неделю назад, он вновь упускает короткий, но столь важный момент, в котором чужие теплые губы находят его собственные, пересохшие от тревожных вздохов, и мягко сминают их. Целый ряд мыслительных операций прекращает свое действие, и Аллен приходит в себя только на середине поцелуя. А там, видать, случается и конец, потому что Майкл отстраняется, — ошибка — разжимает объятья, — ошибка — и собирается отступить — критическая ошибка. Вся эта толкотня сродни проверке на чувства, и Аллен эту проверку успешно проваливает, потому как рефлекторно тянется обратно к Майклу, и нелепо цепляется руками за воздух, потеряв всякое равновесие. Да что там равновесие... Он утратил самообладание, последние ничтожные крупицы которого неумолимо гасли в нем с того самого момента, как началась вся эта безумная чехарда. Доволен, капитан? Ты победил. Аллен растерян, разрушен. И, похоже, околдован. Переборов себя, он отшатывается от Майкла, что норовил его поймать, и упирается локтем во что-то холодное. Бутылка, черт бы ее... Майкл машинально хватает бутылку бурбона, отодвигает ее ближе к стене, и ловит левую руку Аллена, с каким-то сухим, едва слышным, но до смешного явным хлопком. Сжимает его ладонь в своей, некрепко и боязливо, точно боится потревожить раны, как чужие, так и свои собственные. — Давай-ка уйдем отсюда, пока ты снова что-нибудь не разбил, — шепчет он, улыбаясь. И Аллен клянется себе, что отправится за ним на любой край света, даже с учетом того, что краев у света нет.

***

Майкл мил с Алленом, как с кисейной барышней. И пусть Аллен от этой самой барышни явно далек, он седлает его бедра почти без зазрения совести. С того момента, как они оба вернулись в спальню, устроились на кровати и приняли эту незамысловатую позу, Майкл почти не шевелится, наверняка считая, будто лишний неловкий поворот головы или неосторожное движение рук способны его спугнуть. С грехом пополам выпутавшись из туманивших голову тревожных мыслей, Аллен спешит убедить его в обратном; руками тянется к впалым щекам, поочередно, почти целомудренно касается каждой заострившейся скулы губами, и каким-то безумно неубедительным, слабым шепотом старается выказать, что ему совершенно нет причины переживать. Помедлив, он сникает, глядя Майклу в глаза, и, не встретив в его взгляде сопротивления, поддается вновь, в безмолвном требовании возобновить близость. Порядочно осмелев от того, что Аллен отозвался на его ласку, Майкл ухмыляется. И целует его снова, глубже, пытливо скользнув языком внутрь рта. Приятно, и от того так опасно. Опасно потому, что Аллен норовит потеряться в этой распаляющей нутро ласке, что дает ему тот, кто, как ему казалось, совершенно на нее не способен. Медленно огладив напряженные плечи Аллена, Майкл перемещает ладони к его шее. Пальцы скользят по хлопку рубашки. Теплые, жесткие подушечки больших пальцев ложатся под челюстью, надавливают, ощупывают, впитывают неистово бьющийся каданс его сонной артерии. Нежность, идущая от грубых, но еще не до конца утративших юношеской изящности ладоней совсем иная, нежели от женских. Она ощущается Аллену чуждой для такой мозолистой, покрытой старыми — а кое-где и совсем свежими, — шрамами кожи, противоестественной для этих сильных, некогда окропленных кровью врага рук. Рук, что способны поднять его ввысь, и с тем же успехом уничтожить, опустив с небес на землю. Между короткими поцелуями Аллен утыкается холодным кончиком носа в разгоряченную щеку Майкла. Продолжает шептать что-то глупое, несуразное. Бормотал бы молитвы, но не помнит ни одной, да и нет в них смысла. Все самое желанное им уже сбылось, а иного — не нужно. Ему хватит всего раза, чтобы запомнить все прикосновения Майкла, запах и вкус его кожи, то, как звучит его голос за чертой возбуждения, за чертовой «третьей» базой, как сейчас выражаются подростки. Аллен и сам как подросток, краснеет, мнется. Стыдится самого себя и того, что происходит с его телом. Того, как оно отзывается. Конечно, он знал, что такие отношения имеют место быть не только за закрытыми дверями и в сводках голливудских новостей, но предпочитал нарочито снисходительно игнорировать новости о прецедентах, где подобные связи играли далеко не последнюю роль. А теперь он сам норовит попасть на первую полосу какой-нибудь желтой газетенки. Норовит, и отчаянно тянет Майкла за собой. Это все. Им обоим конец. По десятку гвоздей в крышку гроба, каждому. Похоже, Аллен проговаривается о собственных сомнениях вслух, и Майкл без труда разбирает его слова. Немного отклонившись в сторону, Майкл встречается с ним взглядом, и Аллен видит, как пятнами краснеет кожа в местах, которыми тот терся о его лицо. С горьким волнением осознает, что испортил что-то совершенное. Майкл держит руку на его затылке, но не пытается притянуть ближе. — Расслабься, — успокаивающе просит он, неспешно перебирая волосы. — Выглядишь так, словно у тебя инфаркт. — Чувствую себя так же, — замечает Аллен вполголоса и поднимает глаза к потолку. Легче от признания ему не становится. — Посмотри на меня, — говорит Майкл, и Аллен слушается. Майкл поднимает левую руку Аллена, льнет к ладони и целует ее внутреннюю часть. Взгляд его при этом моментально меняется: прищур карих глаз суров и загадочен, от теплоты — и след простыл. Думать Аллену становится в разы сложнее, ведь Майкл снова прихватывает мякоть ладони и выдает едва слышный, но потрясающе неприличный стон, дрожащим звуком застывающий где-то у того в груди. Голос его на пару октав ниже — хотя куда уж ниже, — и от него у Аллена в паху расползается тягучий, сладостный жар. Майкл чуть прикусывает кожу, по мере того как прокладывает поцелуями короткую дорожку от пясти к пальцам. Мягкость и теплота губ, твердость зубов, мерные выдохи через приоткрытый рот... от всего этого кругом идет голова, и Аллен понимает, что неизбежно теряет контроль над собственным дыханием. Когда тяжесть в брюках начинает донимать его, и игнорировать ее больше не представляется возможным, Майкл, как назло, останавливается. Он вновь возвращает голову в исходное положение и смотрит на него так, точно не было этой чудовищно нежной пытки. В награду за послушание и терпение, которого за месяцы партнерства с ним у Аллена накопилось в достатке, Майкл позволяет тому коснуться себя. И не просто позволяет, а вынуждает, по-хозяйски устраивая обе его руки у себя на груди. Стараясь унять волнение, Аллен разглядывает то, что раньше было от него сокрыто. Его внимание привлекает россыпь родинок. Хаотично разбросанные по телу Майкла, они образуют странную гармонию. Закономерность, которую наметанный глаз Аллена принимает за созвездие. Аллен щурится, в уме прикидывает, сколько их, и удивляется, как еще не разучился считать. Чертов Дракон. Созвездие расположено так, что его ромб головы покоится рядом с правым плечом, параллельно ареоле соска, а хвост пляшет по грудной клетке, бережно охватывая ее и помечая выступы ребер. Аллен пересчитывает родинки Майкла, пробует их на ощупь. Неторопливо, вальяжно. «Он ведь сам того хотел, так пусть теперь помучается», — храбрится он мысленно, надеясь, что все еще контролирует происходящее. Но нет его, контроля. Все неминуемо летит в тартарары, когда чужая разгоряченная плоть ищет его собственную. Под пальцами его — вереница шрамов. Рваные и бесформенные рубцы перемежаются с гладкой, неповрежденной кожей. Аллен хочет стереть их, снять языком. Он ведет большим пальцем вдоль длинного шрама на левом боку, покоящегося на изгибе седьмого ребра. Майкл пристально следит за его движениями, изредка кусая губы. Он резко вдыхает, словно Аллен причиняет ему боль, но излом бровей, полуприкрытые блестящие глаза и припухший от поцелуев рот, из которого вот-вот вырвется очередное нехитрое чертыханье, явно свидетельствуют об обратном. На лбу Майкла испарина, скулы розовые, точно его хлестали по щекам. — Руки у тебя холодные, — шепчет он. Прервавшись, едва слышно охает и, ожидаемо, выдает очередное бранное словцо, — как ледышки, черт тебя... И не отстраняется, не просит эти самые руки убрать, только сглатывает и молча кивает, давая полное согласие на продолжение. Аллен, не отнимая рук, проходится по его животу, и внутреннее ликует, когда Майкл напрягает мышцы, отзываясь на его прикосновения с тем же рвением, за которое сам он себя корил. Когда Аллен добирается до пояса пижамных штанов и оттягивает резинку, настает его очередь охнуть. Майкл возбужден так сильно, что Аллену даже боязно. Его член налит кровью и ощутимо пульсирует, когда Аллен осторожно стискивает его нервными пальцами. Затаив дыхание, он встречается с Майклом взглядом, и тот медленно проводит языком по нижней губе. Надо же, капитан Майкл Куинн такой же обычный мужчина, как и он сам, не оловяный солдатик, не существо из космоса. Всего лишь простой человек, со своими потаенными желаниями, которые Аллен непрочь претворить в жизнь, слабыми местами, которых он хочет коснуться, и чувствительными точками, на которые ему неприменно стоит нажать. Бежать больше некуда. Поэтому Аллен действует. И Майкл, всецело принимая несмелые движения его руки, втянув воздух меж крепко стиснутых зубов, вновь сжимает волосы на его затылке и путает кудри в кулаке. И глухо, гортанно стонет. Голос почти нечеловеческий. Он больше похож на животный вой, откуда-то из глубины, из самого нутра. Аллен хочет заглушить звуки, боясь, что кто-нибудь услышит, но вместе с тем мечтает, чтобы Майкл никогда не прекращал. Он касается губ Майкла своими, продолжая медленно ласкать его под поясом штанов. Поцелуй выходит мокрым и неловким, но до одури приятным. Да и поцелуй ли? Соединялись ртами они лишь изредка, коротко, лихорадочно, но нежно и истово, а все остальное время соприкасались носами, отирались щеками и просто наслаждались близостью друг друга. Бежать больше некуда. Да и не особо хочется. Горло Майкла вибрирует, плотные мышцы шеи сокращаются, когда Аллен смыкает губы на яремной вене. Он самозабвенно кусает, лижет, посасывает покрывающуюся мурашками солоноватую, пахнущую мылом, мускусом и дымом кожу под выступающим кадыком. После очередного укуса Майкл вдруг вскидывает бедра. Движение несдержанное, почти озлобленное, точно он вздумал сбросить Аллена с себя. Аллен, дернувшись от испуга, едва не соскальзывает на матрас и приподнимается на коленях. — Прости, — виновато бормочет Майкл. Аллен может поклясться, что впервые слышит, как он извиняется. То, что вечно гордый собой капитан просит у него прощения за собственную несдержанность, уже интимнее любого соития. Майкл впивается в бока Аллена и усаживает его обратно. Правая рука теперь покоится у него на колене, и убирать ее Майкл, похоже, не собирается — так крепко он вжимает ногти в ткань брюк, словно страшится, что Аллен снова попытается встать, теперь уже по своей воле. Свободной рукой Майкл тянется к пряжке на поясе его брюк, — спешит, немного теряется, будто совершенно позабыл о том, что время быстротечно — в два счета справляется с ней и расстегивает молнию. — Вау, — хрипит он, отдышавшись, и изумленно глядит вниз. После смотрит на Аллена, чье лицо предательски заливает краска, и, не меняя надменного выражения, вскидывает бровь. — Увлеклись, профессор? — Издеваешься? — интересуется Аллен, склонив голову к плечу. Ему не до смеха, но в груди тепло. — Немного, — шепчет Майкл с фирменной ухмылкой. Ниже небольшого шрама на его правой щеке возникает такая же острая морщинка. Аллен хочет коснуться ее губами. И, не успев задуматься о последствиях, делает это. Рука Майкла все еще в опасной близости от его паха, и Аллен не знает, радоваться этому или нет. Ответ на вселенский вопрос приходит мгновением позже, когда шероховатые пальцы скользят под белье, приспускают его настолько, насколько возможно, а затем нежно обхватывают головку члена и слегка стискивают ее. Аллен захлебывается стоном, и Майкл упивается его реакцией, наслаждается каждым всхлипом и сам не замечает, что продолжает улыбаться. Протиснув руку между их телами, он накрывает здоровую ладонь Аллена. Требовательно сжимает кисть, — зная, что уж тут-то он вреда не причинит, — затем надавливает на нее и направляет, заставляя того обхватить оба члена. Аллен содрогается, вскрикивает на выдохе и почти давится вдохом, когда сочащийся член Майкла прижимается к его собственному. Он подчиняется, послушно придерживает оба ствола, но не перестает двигать рукой. Ритм выходит неровный, сумбурный, но такой правильный. Аллен опускает голову и утыкается лбом Майклу в плечо. Прячет лицо и судорожно вдыхает горький запах сигарет и пряный аромат самого Майкла. Бесстыдно стонет от ошеломляющих ощущений; его ладонь, скользкая от смешавшегося предэякулята, обхватывающая оба члена, и ладонь Майкла поверх нее теперь двигаются в унисон. Майкл сцепил их пальцы в замок, и Аллену кажется, что таким образом они срослись, спаялись в единое нетленное целое. Он прикусывает кожу на ключице Майкла, и тот рвано бранится ему на ухо, прижавшись щекой к виску. В отместку за укус Майкл сжимает его шею, царапает затылок. Целует в щеку, в скулу, в край губ, и снова в полной мере овладевает его ртом, тем самым приглушая жалобные стенания. Ласки становятся грубее, прикосновения — требовательнее. И Аллен сходит с ума. Надолго его не хватит: в этих давящих жарких объятьях, в этих стальных тисках их сцепленных рук ему хватит еще пары движений. Низ живота напрягается, стоны становятся все чаще и чище. Он и не помнит, когда последний раз звучал подобным образом, и ему стыдно за проявляемую слабость, но сдержаться — практически невозможно. Но, к удивлению Аллена, Майкл первым достигает пика. В три мощных толчка он изливается в их плотно сжатые ладони. Судорожно дышит Аллену в ухо, и от каждого вздоха по его взмокшей спине пробегают мурашки, а раскрасневшаяся шея и вовсе начинает гореть. Аллен все еще чувствует, как пульсирует чужой член рядом с его собственным, еще порядком возбужденным. Майкл с трудом справляется с дыханием. В его затуманенном взгляде на долю секунды скользит сомнение, словно осознание происходящего, наконец, посетило его ясную голову, но оно тут же сменяется уверенностью в том, что все именно так, как и должно быть. У Аллена внутри все холодеет, когда Майкл высвобождает свои влажные от семени пальцы из его руки и кивком головы заставляет его слезть с себя, но не тут то было: Майкл тут же толкает его в грудь, вынуждая откинуться на матрас, и ложится сверху. Он прячет лицо в ложбинке между шеей и плечом Аллена и продолжает покрывать поцелуями все, до чего может дотянуться. Мягкие пряди волос щекочут Аллену грудь и живот, когда Майкл опускается все ниже и ниже. Он чувствует, что чужая рука снова сжимается поверх его члена. Теплая, мягкая. Мокрая. Во рту — горечь и соль. Должно быть, кто-то из них искусал губы в кровь. — Майкл, — зовет Аллен. Он повторяет его имя, — то тише, то громче, то почти неслышным шепотом, тонущим в шелесте простыней — до тех пор, пока оно не рассыпается на составляющие звуки, а голос не срывается на сдавленный крик. И Майкл зовет его в ответ. Только звезды — свидетели их позора.

***

Его тело — поле боя. Глядя на собственное отражение в зеркале, Аллен задирает подбородок и осматривает затерявшиеся в седой щетине красные полосы, оставленные чужими коротко остриженными ногтями. Тонкими хомутами полосы вьются на шее, местами будто бы нарочно соединяясь в одну замкнутую линию, и уходят глубоко под воротник рубашки. Он отгибает ткань, оголяет правое плечо, затем — левое. Проводит по дорожкам пальцами, прослеживая движения рук Майкла. Считает побагровевшие укусы и алые пятна, вспоминая о прикосновениях его рта. Запахнув рубашку, Аллен медленно, одну за одной, застегивает пуговицы. Натягивает пиджак, скрывая под одеждой следы прошедшей ночи. Пальцы реагируют с трудом, и руки предательски ломит в запястьях. Но боли, на которую он так сетовал, больше нет. Аллен вынимает из нагрудного кармана пиджака сложенный вчетверо небольшой листок и раскладывает его на бортике раковины. Ведет по первой строке письма подушечкой указательного пальца, словно по шрифту Брайля, и неторопливо перечитывает написанное. В чтении письма, впрочем, больше нет смысла — теперь он знает, нет, осознает каждое предложение. Спички из «Лунной реки» вновь приходят на помощь. «Я полюбила», — гордо скандирует лаконичное вступление письма, когда он заносит над ним зажженную спичку. Крепко держа за край одной рукой, поджигает низ листка другой. Язык пламени проходится от одного угла к другому. Бумага, несущая признание Мими, прогорает быстро. Пламя поедает слова, уничтожает мысли. Не подпалить бы крылышки, да поздно. Аллену кажется, что вместе с письмом супруги сгорает он сам. Постепенно, изнутри, без остатка. Он бросает дотлевающий кусочек бумаги в раковину, быстро откручивает кран с холодной водой и смывает остатки пепла. Дым уходит в приоткрытую форточку. Решено. С рассветом Аллен заедет домой и соберет вещи, скроется от приставленного конвоя не хуже злодея из бондианы, следом отправится в аэропорт, купит билет в один конец и на некоторое время покинет штат — благо, сбережения на то имеются. И пусть решение необдуманное, глупое и скоропалительное, в данной ситуации оно кажется ему самым верным. Будет ли это все выглядеть подозрительно в глазах окружающих? Конечно. Семейство Хайнеков, некогда примерное, некогда неделимое, вдруг распалось и исчезло. Испарилось, как не бывало их. Соседи наверняка решат, что во всем замешана его связь с правительством, и он был бы рад убедить их в обратном, но... увы. Нетвердой походкой Аллен возвращается в спальню, приваливается плечом к дверному косяку и долго наблюдает за спящим Майклом. Тот выглядит ничуть не лучше него: ключицы и грудь исполосованы тем же образом, растрепанные волосы местами примялись от подушки, а скулы покрыла легкая синева от проступившей щетины. На плече Майкла, чуть выше истертой повязки, Аллен замечает оформившийся синяк — след своих же зубов. Аллен впервые видит Майкла таким. Конечно, в долгих разъездах им обоим часто приходилось ночевать вместе, но поутру, когда он сам все еще боролся с почти непреодолимым желанием вернуться обратно в теплую постель и лениво искал в багаже расческу, его педантичный спутник уже выглядел так, точно сошел с обложки каталога мод. Так, словно сон и вовсе был чуждым для него понятием. Завязывая галстук поверх благоухающей терпким одеколоном сорочки, Майкл с укоризной наблюдал за его попытками привести себя в порядок. «Из общего у нас с ней только то, что обе мы — женщины. В остальном схожесть теряется. От внешности до характера — полные противоположности». Ресницы Майкла вздрагивают. Он ерзает на подушке, выпутывается из сбившихся простыней и неторопливо приоткрывает глаза. Забавно сощурившись от света из коридора, весь вдруг ощетинивается, но, заметив Аллена, быстро расслабляется. Почти незаметная улыбка касается его тонких губ, придавая и без того умиротворенному лицу такое нежное, благоговейное выражение, от которого у Аллена невольно щемит в груди. — Иди сюда, — слышит Аллен, и, будто бы только этих слов ему не хватало, чтобы сдвинуться с места, немедленно шагает на зов. Присев на край кровати, подогнув одну ногу под себя и расположившись как можно ближе к Майклу, Аллен понимает, что тут же растерял весь пыл, который подарила ему простая фраза, и, не сумев больше поднять глаз, складывает ладони на коленях. «Ты, разумеется, скажешь, что это наваждение, слепая страсть. Скажешь, что через время все это исчезнет, схлынет, и, возможно, будешь прав, потому что мы с тобой — живое тому доказательство. Любовь к тебе стала частью меня, неотъемлемой частью». Майкл, почуяв его отстраненность, тихо выдыхает. Следом берет напряженную левую руку Аллена за запястье и приподнимает в воздух, дабы сползти с нагретой подушки прямиком к его бедру. Морщится от ощущения похолодевшей ткани брюк, но все равно устраивает голову на колене. В итоге Аллен с удивлением обнаруживает, что рука, чьим местоположением так вольно распорядились, оказывается на теплой шее Майкла, ближе к загривку. Он почти рефлекторно вжимает подушечки пальцев в коротко остриженные волосы, и замирает, заслышав тихий, то ли недовольный, то ли изумленный стон их обладателя. Майкл, прижавшись к колену Аллена щекой, несколько раз трется о него, устраиваясь поудобнее, и вновь безмятежно зажмуривается. Аллен слышит его ровное дыхание, и постепенно сам начинает вдыхать и выдыхать вместе с ним, в такт, подстроившись под звук мерного, успокаивающего сопения. «Любить тебя все равно что дышать, не задумываясь о самом процессе. Любить ее — все равно что в одночасье этому разучиться. Все равно что рьяно подстраиваться под ее ритм, и бороться за каждый вдох и выдох, потому что поступающий кислород пусть и желанен, но чужероден. Он давит на грудь, обжигает легкие, и дышать как раньше, самостоятельно, не обращая внимания, больше не представляется возможным». — Майкл, — шепчет Аллен. — Как твое плечо? Тот не отвечает. Наверняка, уже уснул. «Если бы подобные чувства одолели тебя, то ты бы боролся с собственным естеством, что так подло тебя провело, дал бы ганнибалову клятву, только бы никогда не свыкаться с подобной непристойностью...». Аллен осторожно проводит по его волосам, поправляя сбившийся на лоб смоляной локон. «Но сколько бы ты смог продержаться, если бы узнал, что твои чувства взаимны?». Он склоняется к Майклу и мягко касается губами скулы. Осторожно, легко. Стараясь не разбудить, стараясь не потревожить. Помедлив, он делает это еще раз, а после, уткнувшись лбом в его висок, медленно выдыхает. И сам не осознает, что собирается сделать, когда говорит ему на прощание одну единственную фразу.

***

Ближе к утру все-таки хлынул дождь. Глядя на растекающиеся по лобовому стеклу тонкие струйки, напоминающие неровные паутинные лабиринты, Аллен вертит черное перо между пальцев и невольно задумывается о судьбе бедного ворона, что оставил его. Он прячет перо в бардачок, к нему подбрасывает спички и выходит из машины. «Бьюик», проследовавший за ним от дома Майкла, уже ютится вдоль живой изгороди, подпирающей узкий тротуар, и раскатисто рычит в сонной тиши безлюдной улицы. Фонарь над входом в дом не горит, но внутри свет все же теплится. Аллен видит чей-то силуэт у полупрозрачной стены рядом со входом. Едва он успевает протиснуть ключ в замочную скважину входной двери, как ручка над ней тут же прокручивается. Дверь распахивается, и Мими, поджидавшая у порога, бросается к Аллену, попутно выдыхая его имя — так, словно уже не надеялась увидеть мужа в живых. Она обнимает его за плечи и по-матерински крепко прижимает к себе. Вдвоем они едва не теряют равновесие. Аллен, придерживая Мими за талию, спешит отступить вбок, в самый угол крыльца, и жмется к стене. Теперь никто из конвоя их, даже при всем желании, не увидит. Аллен утыкается носом Мими в плечо и сипло втягивает воздух. У нее совсем другой запах, непривычный, не родной. Чужие духи. Чужая она. Ему кажется, что с момента их с Мими расставания прошла целая вечность, пусть даже отсутствовала она немногим больше недели. Мими спешит разжать объятия, касается его шеи и принимается стряхивать мелкие капли дождя со щек. Ощупывает предплечья, ведет ладонями по груди — проверяет, не ранен ли. — Что произошло? — взволнованно произносит она, а тонкие, бледные руки все продолжают безостановочно порхать вокруг, доводя Аллена до легкого головокружения. Голос Мими ниже обычного, осипший и почти хмельной. Плакала. И, кажется, вот-вот заплачет вновь; так сильно дрожат ее губы, так часто слова теряют окончания — Все хорошо, — бормочет Аллен виновато, но она не слушает. — Почему за нашим домом следят те люди? Они не хотели пускать меня внутрь! И где все это время был ты? Я так испугалась! Пыталась выпытать у них, куда тебя увезли, — Мими резво кивает в сторону «Бьюика», и ее темные локоны трепещут на ветру, колотя по раскрасневшимся от мороза щекам, — но они и словом не обмолвились о том, где тебя прячут! Я решила, что тебя похитили! — Мими, все хорошо, — повторяет Аллен, как заведенный. — Все в порядке. Мими не верит — слишком уж часто из его уст звучали эти слова, до того часто, что уже обратились бессмысленной отговоркой. Она цепляется за ладони Аллена, видит шрамы и тоскливо смотрит ему в глаза, как случается всегда, когда он ранит руки в процессе работы над очередным изобретением. Мими тянет Аллена за собой, в дом, и, гулко захлопнув входную дверь, обнимает его вновь, куда крепче предыдущего раза. — Ты был у него, — шепчет она ему куда-то в шею, очень тихо, словно боится, что у стен есть уши, а в каждый телефон в доме вкручено по прослушке. Имя капитана застывает в воздухе. Аллену нет нужны подтверждать ее догадку. Мими и так все понимает. Чувствует. Она в сотню раз проницательнее него, в тысячу. Ведь как бы Аллен не старался смыть с себя следы прошедшей ночи, он все еще пахнет одеколоном Майкла, дымом его сигарет и чем-то еще. Особым запахом, что обменяли меж собой их обнаженные тела. — Я должна тебе кое-что показать, — сообщает Мими, неохотно отпуская Аллена. Свернутый платок, вынутый ею из кармана платья, кочует из ее пальцев в его. — Нашла вот это, на террасе, — говорит она, пока Аллен осторожно разворачивает тряпичный кокон, стараясь не выронить его содержимое, что-то крохотное и почти невесомое. Запонка. — Позволь заметить, не твоя, — говорит Мими, и Аллен чувствует, что вместо сердца у него вырастает каменная глыба, а к горлу подкатывает тяжелый ком. «Да что ты говоришь, Шерлок», звучит в его голове голос Майкла. Тишину нарушает звонок находящегося в кабинете телефона. В трубке Аллен отчетливо слышит полусонный голос генерала Валентайна, но с трудом разбирает произносимые им слова из-за роящихся в голове мыслей. Одно ясно — похоже, проекту без него не обойтись, и генерал Хардинг его присутствию больше не помеха. Мими, проследовавшая за Алленом от гостиной, показывается в дверном проеме. Она приникает к двери спиной, складывает руки на груди и не скрывает, что заинтересована тем, кто звонит в столь ранний час. Генерал Валентайн не церемонится, и, сразу же после объявления о том, что Аллена снова приняли в проект и к обеду ожидают в Райт-Паттерсоне, принимается монотонно зачитывать информацию о новом деле. Но Аллен его не слушает. Держа трубку у уха, он не может отвести от Мими глаз. Эта Мими не имела должным образом ничего общего с той женщиной, которая еще полгода назад звалась его женой. В ней многое изменилось. Но не во внешности, нет. В душе. Что-то в ее взгляде, что-то в том, как она держалась и жестикулировала, неумолимо свидетельствовало о том, что глубоко в своих мыслях и мечтах она находилась совершенно в другом месте. Мими казалась Аллену иной, и, наверное, для нее в это ноябрьское утро, после пятнадцати лет совместной жизни — и в горе, и в радости, — он тоже вдруг стал кем-то другим. Кем-то ранее незнакомым. Теперь секретов друг от друга у них больше нет. — Прежде чем мы поговорим о том, что произошло, ответь мне, — просит Мими после того, как Аллен прощается с генералом и кладет трубку на аппарат. — Письмо. Ты сжег его, как я просила? Аллен кивает. И все сильнее сжимает платок с завернутой в него запонкой. Он был прав, черт его дери. Он был прав во всем. Снова звонит телефон. Аллен знает, кто находится по ту сторону провода, ведь количество трелей норовит перевалить за десяток. Все началось с письма, но на нем не закончилось. И не закончится никогда.