Инсайт

Аллен видит Майкла в отражении зеркала, висящего над раковиной, но притворяется, что не обращает на его присутствие особого внимания. Тот, привалившись спиной к кафельной стене, без зазрения совести глазеет на него. Караулит. Причина неустанного наблюдения Аллену не ясна, да и вряд ли она когда-нибудь таковой станет. Майкл весь вечер ведет себя очень странно. Иной раз в столь поздний час он бы просто ушел спать, — ведь режим никто не отменял, — и не было бы ему до Аллена и его бессонницы ровным счетом никакого дела, но тут... Стоит. Смотрит. Как будто Аллен собирается увести у него из-под носа что-то невероятно важное, и кражу эту непременно нужно предотвратить еще до того, как сам вор подумает, как именно ее стоит провернуть. «Что ж, ладно, торопиться некуда», — решает Аллен. Он тщетно пытается смыть с собственной руки ощущение чужого прикосновения, ведь весь тот жар, который оно подарило, не исчезает даже через время. Засохшие багряные пятна, конечно, сходят, но кожа все равно остается серой, блеклой, будто вместе с кровью Майкла в сливное отверстие утекает и его кровь тоже. — И все-таки, как произошло нападение? От его слов Майкл недовольно фыркает. Вскинул бы руки, да заняты обе: здоровой придерживает у раненого плеча наскоро сооруженный холодный компресс. — Мне кажется, что я рассказал достаточно, — изрекает он. Коротко сипит, отнимает от раны примочку, проверяет не кровоточит ли наложенный в лазарете шов, и возвращает тряпицу обратно. После запрокидывает голову и прислоняется затылком к кафельной стене. Аллен вновь тайком оглядывает Майкла и замечает, как, сквозь белоснежный хлопок майки, приставшей к еще влажному после душа телу, точно выточенный из гипса торс греческого божества, выделяется рельеф его грудных мышц. — Достаточно для того, чтобы сбросить Хардинга со следа, — произносит Аллен. — Его, но не меня. — Ах да, совсем забыл... — Майкл недобро ухмыляется. Тянет с ответом, смакуя очередную череду вертящихся на языке колких фразочек, но в итоге озвучивает лишь одну. — Ты же у нас всегда возводишь ситуацию в абсолют, хотя нужные тебе факты уже лежат на поверхности. Я рассказал все, от начала встречи до ее вполне логического завершения, вам обоим в равной степени. Этот парень был дезинформирован, чудом не добрался до тебя, и получил по заслугам за то, что собирался сделать. Ты жив и невредим, а он — пойман. Дело закрыто. Чего ты еще от меня хочешь? — Этот, как ты говоришь, дезинформированный парень самолично поведал тебе о своих планах? — Ты чем в машине слушал? Прижатой к сиденью пятой точкой? Аллен, будучи оскорбленным, поджимает губы. Вот только дуться ему и в самом деле нет причины — упрек им заслужен целиком и полностью; в конце концов, из того разговора и допроса на кухне он действительно мало что уловил. Значит, он разберется во всем сейчас. Или никогда больше. Перетерпев легкое чувство обиды, Аллен спешит заговорить вновь: — Мне повторить вопрос? — Никаких планов он мне не поведал, — Майкл выдерживает небольшую паузу, рассчитанную на то, чтобы Аллена посетило озарение, но затем, поняв, что никакой «мозговой штурм» профессору не грозит, быстро уточняет. — Человек в шляпе. Помнишь? — Он месяцами не выходил на связь, а тут внезапно решил нагрянуть с предостережением, да еще и к тебе, хотя никогда раньше лично с тобой не связывался... Ты точно уверен, что это был он? — Уверен, — признается Майкл. — Уж его-то рожу я ни с чьей другой не спутаю... И Аллен верит ему. Он ловит себя на мысли, что поверил бы и всему остальному тоже, но сам факт того, что Майкл «Я разбираюсь в психологии» Куинн, — наставлявший его, как безропотного юнца, говорящий ему не доверять чужим эмоциям и репликам, — врет ему прямо в лицо с картинной «диснеевской» мордашкой, и свято надеется, что он не раскроет лжи, доводит до белого каления и сделать этого не дает. — На самом деле стычка произошла не здесь, не так ли? От звука его голоса Майкл заметно вздрагивает. Наверное, засыпает. — Что заставило тебя засомневаться? — Хардинг упомянул, что ты здорово отделал того парня… — Уж его-то ты слушал внимательно... — ...вы аккуратно толкались между книжных полок, чудом ничего не задевая, и при этом ты сломал ему пару ребер? Предположение Аллена Майкл поднимает на смех. Хотя, смехом издаваемый им низкочастотный звук назвать сложно, а вот задорным, но надтреснутым мычанием — в самый раз. Затихнув, Майкл отстраняется от стены и медленно движется к Аллену. — Значит, — сообщает, — мы были снаружи. — Резали друг друга в разгар субботнего вечера, и никто не вызвал полицию? Ну да, конечно, — возмущенно щебечет Аллен и выкручивает кран с холодной водой чуть ли не на полную. Майкл останавливается позади него; еще шаг — и подойдет вплотную. Опасно. Аллен по-прежнему старается не поднимать глаз, чувствует, что от голоса и присутствия Майкла, его настойчивого укора из разряда «я буду смотреть на тебя до тех пор, пока ты не повернешься ко мне лицом» волосы на затылке едва не встают дыбом. — Он не вламывался к тебе, — молвит Аллен. — Ты сам знал о его местоположении. Человек в шляпе сообщил тебе, где он находится. Возможно, ты даже нашел его рядом с моим... Майкл резко прерывает поток догадок: — Слушай, почему ты себя так накручиваешь? — Потому что ты что-то утаиваешь от меня. И я ума не приложу, почему именно. — От меня ты тоже вечно что-то утаиваешь... Уел так уел, ничего не скажешь. Не найдя подходящих для ответа слов, Аллен раздраженно вздыхает и в очередной раз намыливает руки. Изрезанную и скрипящую от мыла кожу на левой ладони, освобожденную от истертого до дыр бинта, нещадно щипало вот уже полчаса, будто сотни невидимых игл продирались сквозь воспаленную плоть к сокрытым под нею костям и сухожилиям. — Хватит мне зубы заговаривать, — добавляет он угрюмо. — Хватит руки намывать, — бурчит Майкл ему в правое плечо. Когда он успел подкрасться?! Краем глаза Аллен замечает замаячивший у собственного виска темный вихор и вскидывает голову. Майкл тут же ловит его взгляд в отражении. Выражение лица противоречиво донельзя — не поймешь его, не считаешь. Оно равнодушно, статично во всей своей неискаженной мимикой красе, но глаза… Кажется, в них искрится насмешка, будто обладатель о чем-то внутренне ликует. Да он же издевается! Аллен поддается назад, надеясь, что Майкл позволит ему отойти, но тот пригвождает его к тумбе и настойчиво прижимается сзади. Льнет к окаменевшей спине грудью, животом... и бог весть чем еще. Тепло, идущее от Майкла, сродни пеклу от палящего солнца. Не спасают даже несколько слоев ткани, что находятся промеж соприкасающихся тел. — Прекращай. Водой заразу не вычистишь, — довершает Майкл. Протянув руку, он закручивает кран, и делает шаг назад. Обратно, в безопасную — для Аллена — зону. Тишина. «И правда, не вычистишь», — горестно соглашается Аллен, густо краснея. Ту гниль, что укоренилась в нем, очистить можно только смертью. И как он мог все это допустить? Легко. Раз за разом — то искоса поглядывая на Майкла, то касаясь его плеча и специально задерживая ладонь подольше, то давая навязчивым мыслям зайти в совершенно неверное русло — Аллен добровольно шествовал в мир, полный похоти и порока. С каждым крошечным шажком, с каждой чертовой ступенью, он позволял себе опускаться все ниже и ниже, и оглядывался назад, убеждая себя, что у него еще есть шансы вернуться обратно, во времена, когда все было нормально, и не существовало еще этих ужасных, уничтожающих чувств к Майклу. Не было привязанности. А теперь пути назад больше нет. Разум затуманен. Тело, как не крути, отзывается. Знал ли он, что способен так нелепо оступиться и кубарем рухнуть в самый низ? Знал, но ничего не предпринял. И нет у него больше ни малейшей надежды на то, чтобы вновь оказаться там, наверху, будучи в полном здравии и при чистом рассудке. Склонившись над раковиной в три погибели, Аллен откручивает кран обратно, на что ловит от Майкла презрительное «тц», и бесполезно терзает небольшой обмылок до состояния бесформенной скользкой пластины. Рубашка пристает к взмокшей от волнения спине. Без Майкла рядом становится зябко. — Мне продолжить, — отчеканивает Аллен, поражаясь собственному самообладанию, — или ты признаешься сам? В ответ раздается очередной долгий и разочарованный выдох. Тридцатый? — Док. Если ты пытаешься поймать меня на лжи или домысливании, то у тебя ничего не выйдет. Я говорю, как есть. Кончай уже с этим допросом. С этими словами Майкл вновь подступает и по-панибратски хлопает Аллена по плечу. От неожиданности тот слегка покачивается и упирается руками в столешницу. Стоит так некоторое время, пока Майкл не покидает ванную, и двигается только тогда, когда до чуткого слуха доносится скрип матрасных пружин. — Смени компресс, — громко просит Аллен, выпрямившись. Знобит. Из спальни звучит почти неразделяемое на отдельные слова низкое ворчание, в котором Аллен — попривыкший к пренебрежительным упрекам в свою сторону, что обычно произносились именно так и никак иначе — без труда слышит «иди сюда и смени сам». Адресованная ему фраза явно уходит куда-то в нутро подушки. Аллен медленно поднимает голову и смотрит на собственное отражение в зеркале. Поправляет растрепавшуюся челку, пятерней зачесав волосы набок. Тщетно. Да уж, видок неважный. Затаив дыхание, слышит, как каждый непомерно тяжелый удар сердца со свистом отдается в горле. Нелепая боязнь того, что Майкл может вновь оказаться позади, все еще теплится в районе солнечного сплетения, но он упорно ее игнорирует. От воспоминания о коже Майкла подле его собственной, о ее тепле, что шло даже через толщи ткани, абстрагироваться тяжелее. Ночь обещает быть долгой... Столь же долгой, сколь была тогда. — Можешь кричать, если тебе от этого станет легче. Аллен только хрипло посмеялся и тряхнул головой. Последние минут десять — сплошная пытка; но, судя по тому, как гордо Майкл посматривал на Аллена после каждого нанесенного на его левую ладонь шва, испытываемые мучения тот переносил весьма сносно. Взмок, правда, и горазд был только тихо скулить, дышать через раз да морщиться в те моменты, когда игла совершала очередной лихой стежок, а тугая леска вновь скрепляла некогда целую плоть — но он держался. Стенать во весь голос и в мыслях не было, пусть выпитые им три таблетки обезболивающего еще даже не оказали на организм должного воздействия. Да и окажут ли? Боль уже успела стать для Аллена чем-то обыденным. Пропитала его мышцы, наполнила кости, обволокла каждый орган, — стал он как налитый прогорклым соком подгнивающий фрукт; куда не ткни — болит, — и только затем отошла на задворки, обратившись легким, но настойчиво досаждающим недомоганием. Ему казалось, что — даже когда раны заживут, а события, которые привели его в точку невозврата, померкнут или будут изгнаны из долгосрочной памяти им самим, в качестве защитной реакции, — эта боль больше никогда его не покинет. Аллен всерьез решил, что какая-то часть его сознания осталась там, дома, в коридоре, в сумраке перед ведущей в ванную комнату дверью. Какая-то важная часть, судя по всему, имевшая отношение к контролю над телом и разумом, потому что теперь он вряд ли мог в полной мере похвастаться чем-то подобным. Пройдут несчетные часы, прежде чем Аллен осознает, что все происходящее — и произошедшее — отнюдь не плод его больного воображения или бред, испытываемый им от алкогольной горячки. Благо, неприятные ощущения в ладони и чужие настойчивые касания к ней же постепенно возвращали Аллена к реальности, но он все равно не мог поверить, что именно Майкл вызвался спасти его от отчаяния и залатать его раны. Как телесные, так и душевные. — Док. Моргни. Аллен встрепенулся. Сделал, как было велено. Должно быть, он «отключился». Снова задумался, глядя в пустоту. В глазах защипало. Свободной рукой он приподнял очки и неспешно потер саднящие веки костяшками. Сморгнув выступившие от жжения слезы, опустил очки обратно на переносицу, неясным, почти неловким движением поправил за ухо выбившуюся из-под дужки прядь волос и с неохотой посмотрел на Майкла. Поняв, что тот с полминуты пристально наблюдал за ним, Аллен почувствовал неловкость. Майкл не спешил сводить с него глаз. Должно быть, проследил за каждым выполненным им нехитрым действием с хладнокровностью ученого, оценивающего поведение подопытного экземпляра. Он даже мучить его перестал, но руку, впрочем, все еще сжимал в своей руке. Да так крепко и неподвижно, так истово, будто закрепил ее на токарном станке, и от прилагаемого давления ткани обещали срастись гораздо быстрее. — Нормально все? — осведомился Майкл в полголоса. — Сознание не теряешь? — А разве я его находил? — пробормотал Аллен без задней мысли. Его замешательство сошло за шутку, и Майкл довольно усмехнулся. Аллен мог поклясться, что с момента, как они оба поднялись с пола, — с момента, когда хрупкое товарищество, что с таким трудом выстраивалось между ними все то время, которое им приходилось проводить вместе, едва не пошло крахом из-за его собственной неустойчивости к алкоголю и неустанной жалости к себе, — его скупой на эмоции бывший партнер впервые просиял и больше не имел сходства с фигурой из музея мадам Тюссо. — Ты хоть представляешь, насколько твои шутки порой плохи? — выдал Майкл. Аллен не упустил возможности его пожурить: — Плохи они или хороши — ты ведь все равно улыбаешься. И Майкл — о, боже милосердный — зарделся. Спохватился, улыбку поспешил убрать, и вновь обратился в восковую, угрюмую копию себя, упрятанную за воображаемым защитным куполом — сколько не тарабань по стеклу, все равно не достучишься. В отместку за сарказм он — пусть и ощутимо, но совершенно безвредно — кольнул Аллена иглой в подушечку указательного пальца, и, когда тот, перепугавшись раньше времени, возмущенно возопил «эй!», заверил: — Спокойно. Чувствительность проверяю. Чувствительность? Ну да, конечно. — И где ты только научился так штопать? — в сердцах отчеканил Аллен. Он тут же ощутил на себе суровый взгляд Майкла. Острый, как те самые мелкие кусочки бутылочного стекла, которые впились ему в ладонь, и, судя по схожим ощущениям в груди, затесались еще и в сердце. Аллен знал, что наспех брошенная им необдуманная фраза безусловно пробудила таящиеся в глубинах сознания Майкла болезненные воспоминания. Да что там — не в глубинах вовсе. Эти воспоминания всегда шествовали за ним, отбрасывали непроглядную тень на всю его дальнейшую жизнь, как бы надежно Майкл не прятал собственные моральные травмы за бахвальством и язвительными выражениями, а Аллен — дурень безмозглый, язык как помело — так легко поспособствовал им одержать верх. Он хотел было осыпать его извинениями, но смог вымолвить только едва слышное: — Прости. На Майкла, от чьего колкого взора у него по груди и выше прошествовал табун ледяных мурашек, Аллен глаз поднять так и не осмелился. Выждав, пока тот склонит голову, Аллен быстро глянул на него из-под бровей. Смотреть вплотную, открыто — действие невыполнимое. Почти немыслимое, даже. Что-то внутри него теперь отторгало саму возможность рассматривать Майкла, даже с учетом того, что его повышенный интерес в силу обстоятельств мог так и остаться незамеченным. Странно, раньше подобной боязни у него не наблюдалось. Спустя некоторое время и пару-тройку стежков Аллен все же не удержался и посмотрел на Майкла еще раз, почти застенчиво, как дошколенок, украдкой наблюдавший за первой любовью. Внимание молниеносно застопорилось на аккуратной родинке на его правой щеке. Под ней, почти повторяя резкий изгиб скулы, светлой нитью расположился давнишний шрам. Безжалостно глубокий, рваный. Будто бы от пули, просвистевшей рядом с ухом, и чудом не раздробившей половину лица. Или от стекла. Может, Майкл получил этот шрам во время одного из боевых вылетов: в кабину попал снаряд, и та разлетелась на осколки, и один из них навсегда пометил точеное лицо совсем юного пилота. Аллену почудилось, что смазанные и наспех смытые кровавые следы, оставленные на лице Майкла его собственными пальцами — одна красноватая капля прошлась по изгибу челюсти, вторая покоилась под мягкой мочкой уха, — отходили как раз от давным-давно затянувшегося рассечения. От этого обмана зрения он, должно быть, мучительно скривился, потому как Майкл нарушил молчание и спросил: — Да ладно тебе, неужели так больно? Больно, да не от того совсем. Озвучивать мысль Аллен не стал, лишь издал почти неслышное «не-а». В конец охрип. В горле предательски пересохло. Он поднял кружку с чаем и прихватил губами ее край. Нехотя отпил. Терпкая горечь проясняла рассудок, и он, в благодарность за моментальный эффект, больше не стремился выявить ингредиенты предложенного ему бодрящего зелья. Когда Аллен отставил кружку, Майкл бегло оглядел его, затем заставленную медицинской утварью столешницу, и, комично скуксившись, вскинул левую бровь. Аллен даже забеспокоился, не потерял ли тот что-то, и только спустя мгновение понял, что виной всему стал его проступок: он поставил кружку в сантиметре от предназначенной для нее круглой пробковой подставки, ютящейся меж бинтов и баночек с антисептиком. — Она всегда здесь была? — поинтересовался он, хотя вопрос, скорее, был риторическим. Майкл не ответил, тяжелым взглядом передал «а сам как думаешь?» и качнул головой. Вскоре играть в гляделки ему наскучило. Завидев, что Аллен немедля исправил некогда совершенную ошибку, он удовлетворенно кивнул и вернулся к работе. «Надо же», — поразился Аллен. Он Майклу стол кровью заливает, а тот беспокоится, чтобы у каждой вещи было свое место. Хотя… Может быть, этот, казалось бы, незначительный контроль и помогал ему справиться с размышлениями о хаосе, который они сотворили некоторое время назад. Игольный полумесяц вонзился в кожу. Вы сотворили? Поочередно продел края раны. Ты сотворил. И некрепко стянул их воедино. Один. Перетерпев неприятное ощущение, Аллен сглотнул. Будто бы подтверждая его мысль, Майкл тихо хмыкнул. Повертев ладонь Аллена из стороны в сторону, подержав то строго под висящим на стене плафоном, то вовсе без прямого источника освещения, он досконально осмотрел завершенные швы и отложил иглу в металлическую миску. Аллен расслабленно повел плечами и приготовился высвободить руку из неизменно крепкой хватки Майкла, понадеявшись, что действу пришел конец, но не тут-то было; внимательный взор его истязателя отметил почти безвредные мелкие порезы, и в расход пошли остатки антисептика и кровоостанавливающий карандаш. Следом будут пластыри и бинт. Дома Аллен окажется в лучшем случае к утру. Было бы куда спешить... Аллен вновь издал рваный выдох, и спокойствие схлынуло. Его мутило. Прохладный ветерок, пробиравшийся через узкую щель приоткрытого окна, обжигал раскрасневшееся лицо. Наверное, дурацкий чай всему виной, решил Аллен, но сетовать было уже поздно. Кружка была пуста, однако он все равно занес над ней правую руку и дрожащим средним пальцем постучал по краю. Кратковременный стук быстро обратился неровным, обрывистым перезвоном — в ход пошла вся пятерня. Майкл отвлекся, нахмурился, и Аллен, опомнившись, прекратил колотить пальцами по кружке. Обе руки захотелось спрятать в карманы, — и черт с ними, со швами, с порезами. Майкл отодвинул кружку подальше от Аллена, подвигал баночки и футляры, и подцепил ногтем запакованный бинт. — Я бы предложил тебе чего-нибудь покрепче, чем чай, но... — он замолчал и, приподняв брови, кивнул в сторону урны, в которой гнездились останки бутылки, и только после красноречивого жеста довершил фразу, — как видишь. — Хватит с меня и этого, — произнес Аллен. — Даже не представляю, как твои соседи отреагируют на наш дебош. — Не знаю. Быть может, порадуются? — У тебя с юмором тоже не ахти, как я погляжу, — шепнул Аллен. И все же, язык его действительно наперед ума лепечет. Майкл деловито прищурился, но несмотря на серьезность, которую он тщетно старался изобразить, на его губах вновь мелькнула несдержанная усмешка. Раздался угрожающий звон металла. Острие зажатой щипцами иглы, как и ожидалось, тут же замаячило в опасной близости от пальца, и Аллен послушно затих. Укола не последовало. Смолчали. С бинтом Майкл тоже управлялся мастерски, пусть особых умений обращение с ним и не требовало. Аллен поймал себя на мысли, что засмотрелся на то, как плавно двигались руки Майкла, пока тот старательно наматывал тонкую марлю поверх швов. Бинт при этом легко щекотал кожу, и щекотка эта пускала по телу Аллена все новые и новые волны дрожи. Только тогда он заметил, насколько разнились размеры их с Майклом ладоней. Его собственные пальцы, пусть и не особо длинные, но, как ему казалось, вполне аккуратные, не шли ни в какое сравнение с чужими, жилистыми и изящными, ласково придерживавшими его руку за запястье. — Тебя правда волнует, что могут подумать соседи? — спросил Майкл. — Мими волнует. — Волновало. — А если что-то волнует ее, то это и моя проблема тоже, сам понимаешь. По отрешенному взгляду Майкла было ясно — ничего он не понимал. Или же не хотел это понимание проявлять. Помедлив, он кивком подал Аллену знак, что тот может продолжить рассказ. Он, за неимением другого занятия, продолжил. — Когда мы только переехали, она загорелась мыслью, что мы должны «подружиться» с соседями путем проведения чего-то вроде званого ужина. — Барбекю на заднем дворе, холодное пиво и болтовня о политике? — Почти. — И что, получилось? Аллен кивнул. — Со всеми? — вопросил Майкл недоверчиво. И пусть интерес его явно был наигранным, Аллену его незначительные уточняющие вопросы были даже приятны. — С бо-о-льшей частью, — протянул он с неуверенностью в голосе, стараясь припомнить все то небольшое количество соседей, с которыми эта так называемая «дружба» действительно срослась. — Показатель вероятности наступления события был гораздо ниже, чем обернулось в итоге, поэтому... — Погоди. Ты вычислял вероятность? — Считать я умею немного лучше, чем общаться с брокерами и коммерсантами, с которыми приходилось иметь дело в тот вечер. Майкл беззвучно посмеялся: — Я, конечно, подозревал, что ты тот еще зануда, но чтоб настолько... — Стараюсь поддерживать имидж, — заметил Аллен, приосанившись. — Мими до сих пор рассказывает мне обо всех тех семьях, что посетили нас, едва ли не поименно перечисляет, а я ведь даже лиц их толком не помню, чего уж говорить об именах… Вдруг Аллен замолк. На краешке отставленной в сторону кружки, вдруг приковавшей взгляд, что-то было. Пятно, по форме напоминавшее след от чужих губ. Женских. Красная помада, разъедавшая белизну фарфора — так же, как багровые кровоподтеки пачкали воротник рубашки Майкла. Заметив растекшуюся отметину, Аллен рефлекторно зажмурился. След ему привиделся, совершенно точно. Он вновь коснулся век и поочередно потер их костяшкой большого пальца, но — сколько не три, — красный полукруг на ободе кружки все так же зиял перед его глазами. Аллен задумчиво провел по губам. Мерещится. — Меня ты, скорее всего, тоже не запомнил, когда мы впервые встретились, — предположил Майкл. Тембр его голоса отвлек Аллена. Бросил его в жар, куда более сильный, чем раньше. Аллен вдруг явственно осознал, что не мог с полной уверенностью утверждать обратного: уж Майкла-то он запомнил молниеносно. Он знал наизусть каждую черточку его лица, каждый шрам, каждую намечающуюся морщинку, и наверняка даже мог воссоздать образ в действительности, с должным портретным сходством — хоть на бумаге, хоть в глине, хоть в мраморе. Со дня их знакомства лицо Майкла прочно отпечаталось в памяти Аллена, против его же воли, и непременно возникало перед глазами в те тягучие дни, которые он проводил вне стен Райт-Паттерсона. Аллен успокаивал себя, что просто привык к Майклу. Привык, что хамоватый, претенциозный капитан, так сильно недолюбливавший его, но от чего-то постоянно стремившийся отгородить от опасности, вечно следовал позади или шествовал рядом, плечом к плечу, а его надменная физиономия ему просто примелькалась, оттого так часто возникала в мыслях. Потом, после его официального увольнения, к дням добавились еще и бессонные ночи. Успокоение работать перестало. — А что? — спохватившись, выдал Аллен. Но шанса спастись уже не было: слишком уж долго он подбирал слова, чтобы себя оправдать, да и те по итогу оказались лишь глупым подтруниванием. — Думаешь, ты какой-то особенный? След от помады все еще был на том же месте. Аллен потянулся к кружке и вцепился в нее пальцами, желая сокрыть его. — И с именем, значит, проблема возникла: все капитаном кличешь, — продолжил Майкл. На его слова Аллен отозвался весьма нервно: — С именами проблема у нас как раз одна на... — Аллен. Сердце зашлось. Прозвище «док» устами Майкла звучало привычнее. Спокойнее. Безопаснее. — Покажи, — потребовал Майкл. Он потянулся к его правой ладони, и, поочередно отняв напряженные пальцы от края кружки, притянул к себе. — И тут порезы, — подытожил, держа обе руки в своих. Аллен опустил глаза. Действительно. Подушечки некоторых пальцев были испещрены мелкими запекшимися ссадинами. Он не помнил, как их получил. На кружке его кровь, а не помада вовсе. Он покосился на след, и тот в одно мгновение перестал напоминать очертания чужого рта, обратившись мириадами небольших, наслаивающихся друг на друга пятнышек-отпечатков. А потом Аллен увидел то, чему долгое время, в силу робости, не придавал значения. На лице Майкла осталась еще одна водянистая капелька крови. Она покоилась в уголке его тонких губ. То, какими они были на вкус, Аллен помнил совершенно отчетливо, а это обстоятельство на обман зрения списывать было бы, как минимум, неразумно.

***

Обещание, данное еще в машине, Аллен действительно сдержал. Он не сбежал, остался подле Майкла до момента, пока усталость не утянула того в бескрайнее царство Морфея. Самому Аллену путь в него, судя по нахлынувшему приступу бодрости, был заказан. Теперь, когда ему не нужно беспокоиться из-за того, что участливый капитан носится за ним по пятам и выглядывает на него из-за каждого угла, и нет больше потребности лихорадочно припоминать этапы наложения защитной повязки, возникает острая необходимость занять руки каким-нибудь совершенно бесполезным делом. Поерзав на краю приставленного к кровати стула, Аллен снимает очки и, опустив их на колени, начинает складывать и раскладывать дужки. Надоедает быстро. Правую руку отчего-то сковывает судорогой. Не поднимая головы, он водружает очки обратно на нос, встает, затем неспешно отходит к окну и почти бесшумно задвигает шторы. Мысль о том, что их с Майклом все еще охраняют, заставляет его чувствовать себя лучше, но лишь на самую малость, потому что в остальном он ощущает себя рыбой в крытом аквариуме, за отверстиями в котором кто-то ведет неустанное наблюдение и постоянно черкает пометки в журнале для фиксирования опыта. Единственное, что он может делать сейчас — в беспамятстве биться о непроницаемые стенки этой импровизированной тюрьмы, в которой заперт один на один со смертоносным хищником, и смиренно ждать, когда тот вознамерится уничтожить его — ни делом, так речами. Дежавю. «Хищник», к слову, мирно почивает и не выказывает ровным счетом никакого желания причинять ему даже самый малейший вред. Лежащий на животе, едва ли не вжимающийся лицом в подушку — на левой щеке останутся красноватые отметины от собравшихся под нею жестких складок наволочки, — Майкл кажется Аллену беззащитным. Наметившаяся от вечно недовольного хмурого взора морщинка на его лбу разгладилась. Длинные ресницы то и дело подрагивают — похоже, он видит сон. Аллен выключает лампу на прикроватном столике и направляется к двери, но раздавшийся позади требовательный шелест заставляет его обернуться. Надо же, проснулся. Желание спрятать руки в карманы брюк разгорается вновь. Майкл приподнимается на локте здоровой руки, и в создавшемся из-за задернутых штор полумраке Аллен видит только очертания его фигуры, широкие плечи с выступающими бугорками ключиц, забавные силуэты чуть зауженных кверху ушей, и разделенную острым пробором копну — некогда приглаженных, а теперь как попало высохших после душа — волос. Он слышит приглушенный зевок. Там, где должно быть лицо, мерцает тонкий абрис пальцев. — Куда собрался, студенточка? — слабым голосом интересуется Майкл. На «студенточку» Аллен не отзывается. — Не сидеть же мне с тобой всю ночь в четырех стенах, — говорит он, демонстративно отвернув голову, на что получает хриплый ото сна смешок. Аллен даже рад, что ему не суждено увидеть той эмоции, с которой Майкл произносит следующее: — Мне бы хотелось, чтобы ночь прошла именно так. — Нонсенс, — противится Аллен. — Уверяю тебя, я никуда не собираюсь уходить. Не смогу оставить тебя в таком состоянии. Просто хочу немного пройтись здесь, пока ты отдыхаешь. — Ладно, — протягивает Майкл, откидываясь обратно на подушку. Аллен глупо стоит поодаль от него, решая уйти ему или все же остаться. Благо, решение находится само собой. — Эй, док. Раз уж ты не собираешься оставлять меня в таком состоянии, то поговори со мной, пока я снова не усну. А то ты что-то совсем раскис. Договорив, Майкл тянется к лампе, и пространство у кровати заливается теплым светом. Помедлив, Аллен шагает из обступившей его со всех сторон темноты, неторопливо подходит к стулу, но Майкл жестом останавливает его и хлопает ладонью, обозначая место рядом с собой. — Сядь ближе, — добавляет. Ну уж нет, решает Аллен. Вскинув бровь, он все же опускается на стул. Выполнить просьбу, а именно — поговорить, оказывается гораздо сложнее, чем было обозначено изначально. Разомкнуть губы, издать звук, задать какую-нибудь тему для разговора, даже самую глупую… Как? Аллен не имеет ни малейшего понятия. От странного ощущения дежавю, одолевавшего его вновь и вновь, он ведь даже в глаза Майклу посмотреть боится, что уж говорить о беседе с ним. Когда Аллен накладывал повязку, то все еще мог сослать собственное безмолвие, во многом подпитываемое грызущей нутро обидой из-за того, что Майкл больше не посвящает его в свои дела, на сосредоточенность и боязнь отвлечься, а теперь они просто сидят друг напротив друга, и молчание это — увы, не золото. Заметив, что Майкл неторопливо ворочается меж сбитого в сторону одеяла, и не без подозрения косится на него, Аллен спешит ответить первое, что приходит на ум: — Не раскис я. Просто задумался кое о чем. — Не соврал, и ладно. — О чем бы ты там не думал, услышь меня, наконец... — просит он, поняв, что дальнейших разъяснений от Аллена не предвидится. Следом тянется к подпирающему будильник граненому стакану. Бурбона в нем — на палец. Таких доз, за то время, пока Аллен хлопотал над его плечом, он выпил достаточно. Курить Аллен не позволял. — Ты леса за деревьями не видишь: я тебя спас. А что произошло и как — это уже второстепенное. Лучше бы «спасибо» сказал, и выпил со мной, — черт знает, когда нам еще удастся пересечься. Буравя взглядом на четверть пустую бутылку бурбона, устроенную Майклом на тумбочке, Аллен ухмыляется. Один такой случай он уже представлял, совсем недавно, когда думал об их возможной встрече в коридорах университета. От очередного упоминания того, что больше они с Майклом не имеют друг к другу ровным счетом никакого отношения, ему легче не становится. — Пожалуй, откажусь, — молвит Аллен и откидывается на спинку стула. — Из твоих рук я ничего не приму, и пить не буду. Майкл, поняв, к чему тот клонит, сразу расцветает в самодовольной улыбке: — Но чай ведь помог, разве не так? Не согласиться сложно. Чай помог, на славу, ведь остаток того вечера Аллен был необычайно трезв, а все существование до этого распития и вовсе казалось каким-то остаточным похмельем, сомнамбулизмом, не меньше; вот только что именно вернуло его в сознательное состояние — поцелуй, боль от полученных ран или крепкое травяное пойло — он так и не выяснил. Быть может, все перечисленное внесло свою лепту. — Раз уж из рук моих не примешь, тогда отправляйся на кухню и стакан себе захвати. Не праздновать же мне твое счастливое спасение в одиночку. — Я бы предпочел, чтобы ты не праздновал вовсе, — противится Аллен. — Алкоголь с лекарствами мешать — такое себе пиршество. — Что и с чем мешать — это уж решать мне самому. От тебя требуется только компания. Хорош трепыхаться, профессор. От тебя не убудет. Спать будешь крепче. Это уж вряд ли. — А если кто-нибудь заявится? Майкл мрачнеет — что удивительно, ведь даже расспросы и догадки Аллена не смогли вывести его из вновь нахлынувшего приподнятого настроя — и глухо произносит: — Не заявится. Я ведь пообещал, что в обиду тебя не дам... Аллену кажется, что после этой фразы он хочет добавить что-то еще, но вовремя смыкает губы, не дав словам вырваться. Не позволив хмельной крови говорить за него. — Можно один вопрос? — спрашивает Аллен. — Валяй. — Ты считаешь, что это Хардинг подослал его? Майкл не меняет выражения. Он молча супит кустистые брови и недовольно кривится, словно одно только упоминание генеральской персоны способно подарить ему невыносимую головную боль. — Нет, ты... — опасливо предполагает Аллен, глядя на его суровую физиономию, — ты знаешь, что это был именно он? — Этот вопрос уже второй. — Да, второй, ведь на первый внятного ответа так и не поступило. — Вот тут ты как раз ошибаешься, ведь молчание — тоже от... — бросает Майкл самодовольно, но фразу не договаривает. Аллен цепляется за его руку — пожалуй, слишком рьяно, — из-за чего он едва не роняет стакан. Снисходительно глядя на пальцы, сдавившие сгиб его локтя, Майкл подытоживает. — Надо же: профессор действительно зол. И не дергается. Сдержанно ждет, пока Аллен отпустит, а потом, когда это действительно случается, с печальной миной отпивает из стакана и глядит на его постепенно ускользающую из виду ладонь. — Мы можем обсудить что-нибудь другое, пока не начали игнорировать друг друга? Не то еще один вопрос о случившемся, и я превращусь в попугая, который талдычит одно и то же. — Ну, такая метаморфоза вполне возможна, — бормочет Аллен. — Сам же говорил, что крылья у тебя уже есть... Майкл мягко выдыхает и отшучивается: — И что же я без тебя делать-то буду? — Молиться, чтобы твой новый напарник был таким же остроумным, — подтрунивает Аллен в ответ. А сам задается точно таким же вопросом. Майкл чуть задирает подбородок, следит за ним из-под ресниц. Мягкий изгиб его губ может значить ровным счетом все, что угодно, — и Аллен спешит перевести тему. — Так что ты хочешь обсудить? — Понятия не имею. — Лукавит, знает, иначе бы не требовал. Задумчиво мыча, он осматривает Аллена, опуская глаза все ниже и ниже, пока эпицентром его внимания не становится... — Рука. Как она? — В порядке, — сухо отвечает Аллен. Майкл хмурится, затем снова смотрит на его левую ладонь и отнимает собственную руку от груди, явно собираясь уцепиться за нее. Аллен рефлекторно сжимает пальцы в кулак, отчего свежий бинт на костяшках едва не трещит. — Нет, правда, — настаивает он, плотно притиснув руки к бокам — в... Слов недостаточно. Майкл берет ладонь Аллена в свою, — в ту, коей с трудом оперирует сам, — и пристально осматривает повязку. Держит ладонь аккуратно, точно девичью; указательным и средним пальцами упирается в запястье, большим — в основание фаланг. Свободной рукой цепляется за мелкий узелок на тыльной стороне, распускает бинт и, методично размотав слой за слоем, медленно стягивает его. Второму узлу, что фиксирует бинт выше пясти, он внимание не уделяет. Когда Майкл по-хозяйски принимается отклеивать пластыри, Аллен решает, что его терпению пришел конец. — Остановись, — требует он, одернувшись. — Только сменил. — Сменил весьма небрежно, — произносит Майкл. В его приглушенном голосе Аллен слышит неумело сокрытую за притворным равнодушием тревогу, и ему становится не по себе. — Успокойся ты. Мне просто необходимо убедиться. Когда Майкл заканчивает, свежие рубцы, покоящиеся под его требовательными пальцами, вновь начинают полыхать. Аллен пробует вывернуть руку и добиться того, чтобы он его отпустил, но тот остается непреклонен. Перехватив его запястье, он впивается ногтями в кожу. Совсем ненадолго — выемки-полумесяцы даже не успевают как следует оформиться, но рука все равно заметно белеет в местах, где давление особенно ощутимо, — и отпускает сразу же, как только Аллен перестает сопротивляться. Судя по всему, таким образом Майкл показывает, что не собирается вредить, но и позволять ему пускать все на самотек он тоже не намерен. — Нельзя относиться к себе с таким пренебрежением, — сообщает он, пройдясь пальцами по пясти. Тепло струится по коже Аллена, проскальзывает под манжету рубашки. Взгляд у Майкла ласковый, и от него у Аллена нестерпимо горько на душе. Как ножом по сердцу. Аллен непонимающе смотрит на Майкла в ответ. Ждет, что тот неосторожно сморгнет, глянет в сторону, в никуда, и от всей этой щемящей теплоты во взоре останется только стремительно угасающий уголек, а то и вовсе — истлевшее кострище. Ведь так, как он смотрит сейчас, нужно созерцать возлюбленную, и уж никак не мужчину средних лет. Никак не его. Но Майкл продолжает... любоваться им? Нет, исключено. Одно движение ресниц — и Аллен изрезан тем самым воображаемым ножом целиком и полностью. Вдоль и поперек. Без наркоза. Без права на спасение. Он убит, уничтожен, повержен, потому что транслируемые через немой укор тепло и нежность — как бы он, черт его подери, того не желал, — никуда не деваются. У зеркала Майкл поглядывал на него тем же самым образом. — Уж кто бы говорил о пренебрежении, — бормочет Аллен, чувствуя, как алеют щеки, и первым отводит глаза. — Мими, наверное, переживала, — вкрадчиво предполагает Майкл, обводя большим пальцем оформившийся шрам на внутренней стороне ладони. — Переживала. Если бы знала о произошедшем. Аллен не шевелится. Он больше не протестует, ведь во всем сумбуре мыслей, что дьявольской пляской безумствуют в его голове, кристально ясна лишь одна: эти осторожные касания — все, что у него есть. Все, что у него останется. — В тот день... — начинает он, и голос неприятно поскрипывает, как от долгого молчания. — Как ты оказался в баре? Майкл отвлекается от созерцания заживающих шрамов на его ладони и задирает подбородок. — Это единственный нормальный бар в округе, я всегда туда хожу, — незамедлительно отвечает он. Даже глаз к потолку не поднял, чтобы выказать, что припоминает, о каком баре вообще идет речь — сразу же выдал фразу пулеметной очередью, специально отчетливо выговаривая слова, едва ли не по слогам. Неужели он тоже мучится навязчивыми воспоминаниями о произошедшем? — Больший вопрос у меня вызывает то, что ты в нем забыл, ведь до вашего района здесь не... — Нет, я имею в виду как ты оказался там именно в тот час? — Намекаешь на то, что я проследил за тобой? Аллен молчит, надеясь, что все же дождется момента, когда Майкл устанет притворяться. Он думал, что бурбон развяжет ему язык, но, кажется, от алкоголя тот, наоборот, начинает соображать куда быстрее, а лгать — еще искуснее. — Поверь мне, все не так прозаично: у меня была назначена встреча, — отчеканивает Майкл с поразительной уверенностью. Фраза заученная, вызубренная. Аллену помнится, что он уже слышал ее, слово в слово, будто сухую формулировку из шпаргалки к экзамену. — Ты просто подвернулся под руку. Поверь мне, особой охоты с тобой возиться у меня не было. «Возиться, вот, значит, как это называется», — осознает Аллен, но вместо того, чтобы выдать, насколько это его задело, уточняет. — Подвернулся я, и встреча сразу отменилась? — Док... Жизнь — не всегда набор конспирологических ситуаций. Иногда что-то в ней происходит по чистой случайности. — Поцелуй тогда тоже произошел по чистой случайности? Произнеся это, Аллен ощущает, что краснеть дальше ему уже некуда. Отступать, впрочем, тоже. Майкл, чье поначалу легкое удивление с каждой секундой перерастает в заметный испуг, ошарашенно смотрит на него, затем склоняет голову и коротко прочищает горло. Что-то в его лице неуловимо меняется, точно он набрасывает одну из масок безразличия. Он отвлеченно смотрит в сторону окна, точно замечает снаружи, за занавеской, какое-то движение. В действиях, похоже, совершенно нет нужды или какого-то потаенного смысла, потому как его равнодушный взгляд все равно тут же возвращается к Аллену, а голос звучит жестко, до хрипоты, когда он выдает следующее: — Тогда у меня и в мыслях не было тебя целовать. От услышанного Аллен, не сумев скрыть собственного волнения, — а может, и глубокого разочарования, от которого сердце, по ощущениям, неожиданно взметнулось к горлу и тут же рухнуло в пятки, — рывком поднимается со стула, высвобождает руку из руки Майкла и слабо трясет ею в воздухе, понадеявшись, что тот воспримет это действо за брезгливость, которой он на самом деле не испытывает. Той же рукой он берет с тумбочки бутылку бурбона, и, намереваясь унести ее с собой, прижимает локтем к боку. Но сдвинуться с места ему не удается. Мешает бинт, который, по нелепой случайности, все еще перетягивает его запястье и венчается на нем тугим узлом. Конец бинта Майкл крепко стискивает в ладони, будто бы держит Аллена на привязи. Майкл несколько раз наматывает марлевую полосу вокруг пальцев, заставляя того вытянуть руку по направлению к нему. Но не успевает за нее ухватиться, потому как Аллен, пораженный чужой наглостью, резко дергает ею. Майкл едва не выпускает «поводок». Аллену приходится склониться к собственному запястью, дабы вцепиться в узел зубами. Ослабив его, он помогает себе другой рукой и быстро распускает бинт, после чего тот спадает к ногам. Коротко выдохнув, Аллен недолго смотрит на Майкла, — и взгляды их, уязвленный и абсолютно потерянный, наконец, пересекаются, — затем разворачивается на каблуках и выходит из комнаты. И только когда Аллен оказывается в коридоре, он по-настоящему осознает, какую огромную ошибку совершил. Он дышит с надрывом, тяжело и часто, но воздух будто бы задерживается в горле, не проникает в легкие, словно те сжались до размеров пары арахисовых скорлупок. Лед внутри, в ноющей от учащенного сердцебиения грудине, сменяется жаром стыда. В конце концов, другого ответа от Майкла он и не ждал. Аллен жмется спиной к двери, хочет открыть бутылку и прижечь боль парой-тройкой глотков бурбона, но замирает, не прикоснувшись к крышке. На кухне раздается почти неразличимый шелест. «Здесь кто-то есть», — понимает Аллен, сухо сглотнув. Похоже, дела сердечные предстоит отложить до поры, когда они станут его единственной проблемой.