How I feel

Дарон огляделся. В комнате, которую снимал Серж, было довольно уютно. Стены помещения были обклеены какими-то плакатами и памятками, стол завален бумагами и блокнотами, на которых располагался маленький синтезатор, с небольшой люстры на потолке лился мягкий тёплый свет, на полу лежали стопками какие-то журналы и книги. В целом, в комнате царил беспорядок, но он выглядел в своём роде гармонично. На часах 23:47. Из окна в комнату вглядывалась голодная тьма, пугающая и успокаивающая одновременно. Глаза у Дарона слипались. Конечно, он не привык ложиться так рано, но из-за эмоций, пережитых за сегодняшний день, сил просто не осталось. Из транса Малакяна вывел стук посуды о стол. Над кружками с нелепыми рисунками поднимался пар, запахло чёрным чаем с чабрецом. Серж аккуратно уселся на стул напротив Дарона. Тот поднял на него взгляд, полный печали и стыда. По щекам гитариста чёрными пятнами размазалась подводка. Танкян молчал. Он просто смотрел на Малакяна, выразительно приподняв брови, немного улыбаясь. – Серж? – Да? – вокалист выжидающе взглянул на гитариста. – Мне надо тебе кое-что рассказать, я думаю. – Я тебя слушаю. Дарон притих, было практически видно, как бушует ураган мыслей в его голове, и как он отчаянно старается его обуздать. – Я даже не знаю, с чего начать и как это объяснить. – Ди, не парься. Вот, попей чаю, мы никуда не торопимся, – Танкян протянул Малакяну чашку, тот обхватил тёплую керамику ладонями, согревая их. Чай Дарон, тем не менее, не отпил, вцепился в кружку и тупо пялился в стол. Неизвестно, сколько времени эти двое так просидели. Слух ласкало мерное тиканье часов и свист ветра в оконных рамах. Танкян даже почти уснул, опершись на руку. Малакян заговорил как-то совсем неожиданно, Серж дёрнулся, стул под ним зашатался и заскрипел, но выстоял. – Меня раздражает популярность. – Что? В каком смысле? – густые брови Танкяна жили своей жизнью, то поднимаясь, то опускаясь. – Сложно объяснить. Все эти люди, они кричат, что любят меня, но они любят не меня, а мой образ. И это... Это дерьмово, – С каждым произнесённым словом Дарон распалялся все больше, – Понимаешь, музыкальная «карьера» вся пропитана какой-то ложью и лицемерием. Если ты покажешь то, что ты в обычной жизни вовсе не такой, какой на сцене, тебя невзлюбят. Почему? Публике нужно шоу. Они и думать не хотят о том, что мы чувствуем на самом деле. И снова воцарилось молчание. Но теперь мысли неразборчивым роем вились в голове Сержа. – Но ты же выглядишь таким счастливым на сцене, – Танкян нахмурился. – Я не говорил, что не люблю выступать на публике. Это действительно круто, просто... Меня накрывает уже после выступления. Знаешь, типа осознание приходит. Дарон посмотрел на Сержа, пронзительным таким взглядом, в самую душу, как только он умел. Глаза его были на мокром месте, казалось, что вот-вот снова начнёт плакать. – Серж, прости. Я не хотел на вас срываться, это происходит само. Просто... Рядом с вами я даю волю эмоциям, потому что... Потому что только с вами я чувствую себя свободно. Танкян положил руку на ладонь Малакяна и немного сжал ее. – Я рад, что ты сказал об этом, Ди. Пойми, с нашей стороны это выглядит по-другому. Знал бы я о том, что ты чувствуешь, раньше... Дарон встал из-за стола, подошёл к Сержу, обнял его и снова зарыдал. Вокалист обнял его в ответ, легонько поглаживая по спине. *** Пробегающий по ночным улицам ветер лохматил опадающие с полуголых деревьев листья, свистел между фонарными столбами, заглядывал в окна домов. За одним из таких окон забавный мальчишка с розовыми волосами мирно посапывал, лежа на коленях у кудрявого, тоже спящего мужчины. Их сон сторожили обклеенные плакатами стены и уличные фонари, кружки с остывшим чаем и синтезатор на столе.