Лионза Луане

Химеры Женщина кричала, по щекам текли слёзы. Но кентавра мало волновали её эмоции. Он насаживал женщину на огромный конский член и фыркал от удовольствия. Она вздрагивала всем телом, когда он загонял в неё свою чудовищную елдину. — Умоляю, прекрати… — стонала она. — Ты разорвёшь меня. Хватит! Но кентавр продолжал своё дело, довольно скаля зубы. А Герхард, который прятался в амбаре, не мог оторвать глаз от этого зрелища. К своему ужасу и стыду. Ведь женщиной была его мать. Рядом пронзительно кричала его старшая сестра, терзаемая вторым кентавром. Трупы отца и нескольких слуг лежали безжизненными изломанными куклами. О набеге предупреждали ещё вчера. Гонцы кричали об этом повсюду, призывали укрыться в цитадели. Но отец решил подождать до утра — ночью эти твари не нападают. Так и вышло: ночь прошла спокойно. Они пришли рано утром, когда небо слегка посерело. Всё произошло так стремительно, что Герхард и годы спустя не мог точно восстановить последовательность событий. Первое, что он помнил, — это момент, когда он спрятался в амбаре и сквозь щель между бревнами с ужасом смотрел, как чудища терзают огромными членами самых родных ему женщин. Они кричали от муки, кентавры довольно ржали. Время, казалось, застыло. Герхард и спустя годы помнил каждую деталь: горький запах дыма от подожжённой усадьбы, крики женщин, особенно сестры. Она потом умолкла, упала лицом вниз. Как оказалось, кентавр разорвал ей внутренние органы — она умерла. Мать мучилась ещё полдня. На неё наступили копытом, сломав хребет, когда налётчики, увидев приближение конного отряда герцога, бросились обратно в степь. Герхард остался один. Он продолжал прятаться, даже когда поместье осматривали люди герцога. Они похоронили в общей могиле всех слуг, а тела родителей и сестры засыпали солью и увезли в деревню — там была семейная усыпальница его рода. Мальчик остался один на руинах своего дома. Так он и прожил год, питаясь запасами из погреба, обнося деревенские сады. Там его и поймали. Разъярённый хозяин сада, зажиточный крестьянин, хотел отходить его палкой. Но когда увидел лицо, палка сама выпала из рук. Герхарда хорошо знали в лицо, к тому же он был очень похож на отца: выдающийся вперёд нос, тёмные волосы. Спутать его с обычным бродягой было сложно, несмотря на слой грязи, синяки и кровоподтёки. Поскольку родственников у мальчика не осталось, герцог назначил его наследником этих владений. Но до совершеннолетия взял к себе на воспитание. Точнее, сделав этот щедрый жест публично, тут же о нём забыл. Герхард жил вместе с прислугой, а его фактическим воспитателем стал старый мастер, так и не обзаведшийся семьёй. Он искренне полюбил мальчика и учил его своему ремеслу. Мастер был плотником, но в качестве развлечения делал деревянных кукол, которые нравились всем, даже герцогу. Это очень увлекло юного Герхарда. Его преследовали приступы страха. Среди бела дня на ровном месте он мог начать тяжело дышать, словно загнанная лошадь. Волна паники накрывала его, хотелось бежать, спрятаться куда угодно. Но когда он спокойно методично работал над куклами, страхи и тревоги отступали. Ему нравился и процесс, и результат: куклы всегда неподвижны, всегда предсказуемы. Они не скажут грубого слова, не накричат. Не нападут. Когда он вступил в права владения поместьем и вернулся домой, то продолжил делать кукол. Но не остановился на той нехитрой науке, которой научился у старого мастера. Он продолжал совершенствоваться. Герхард не просто делал кукол — он строил для них тела. У старого корабела перенял умение создавать каркас, выдерживающий любую нагрузку. У угрюмого часовщика — тайну миниатюрных шарниров и пружин, позволявших пальцам сгибаться с шелковистой плавностью. А ночи, проведённые за огромным фолиантом по анатомии, купленным у бродячего лекаря, научили его, где должна находиться каждая «кость» деревянного скелета, чтобы иллюзия жизни была совершенной. Вскоре о нём пошла слава по округе. Герцог стал лично заказывать у него кукол. И на людях часто пускал слезу, приговаривая: «Это мой приёмный сын. Смотрите, какого великого мастерства он достиг благодаря моему воспитанию!» Герхарду оставалось лишь смиренно кланяться. Но в целом жизнь была не так уж плоха. Только приступы страха да кошмары по ночам продолжали его преследовать. Он всегда приглашал к своему столу путников, идущих из Марока, и внимательно слушал все жуткие истории, описания страшных тварей, населяющих степи. Кентавры, гноллы, грифоны, единороги… Земли к югу от этих мест просто кишели самыми жуткими созданиями. А по ночам его мучили кошмары. Твари из воспоминаний или рассказов путешественников преследовали его во сне. Одни хотели разорвать на части, другие затоптать копытами, третьи — изнасиловать. Герхарда стала одолевать бессонница. Тогда он уходил в мастерскую, но изготовление обычных кукол уже не могло его успокоить. В гневе он разбивал их, расчленял на части и начинал заново. Однажды, придя в себя после очередного приступа, увидел, что собрал из останков кукол жуткую химеру. Гораздо страшнее тех, что являлись ему в кошмарах. В ужасе он бежал прочь. Но позже вернулся. Чудище не гналось за ним. Оно стояло ровно в той же позе. Оно не несло угрозы. Оно было куклой. А куклы никогда не нападут. И он продолжил собирать монстра, добавляя всё более жуткие детали. Химера должна была защищать его. Хотя бы его сны. Кошмары и правда стали реже, особенно когда он закончил своего «Убийцу кентавров». Он назвал его Джаггер. Будь у него хотя бы небольшой отряд таких Джаггеров — он бы камня на камне не оставил от народа Небесного Скакуна. Герхард никогда не останавливался на достигнутом. Он продолжал создавать разных химер, и это помогало ему лучше понимать кукольную анатомию — его куклы на продажу становились ещё совершеннее. Все изменилось в день, казалось бы счастливый для Герхарда. Герцог, получив подкрепление от короля, устроил большой карательный поход в степь. Вернулся к концу лета с победой. Он сжёг несколько стойбищ, повалил их священные камни, разорил царский курган и разгромил несколько вражеских отрядов. Когда Его Милость возвращался, его от самых ворот встречал весь город. Шествие до замка превратилось в триумфальное. Люди кричали, осыпали рыцарей лепестками роз, бросали зерно, словно на свадьбу. В этой толпе был и Герхард. Он не умел радоваться, но грудь распирало от желания громко запеть. Но стоило ему снова посмотреть на идущий по улице отряд, как он замер и похолодел. Конные сержанты вели связанного кентавра. Точнее, небольшого кентаврика, как их называли «пацинака». Это кентавр возрастом от момента, когда он переставал пить молоко матери, до первого участия в сшибке. Этот был где-то посередине. Наверно, по человеческим меркам — примерно того же возраста, каким был Герхард, когда лишился семьи. Герхард в тот день стоял до самой темноты на рыночной площади перед замком герцога. Всё надеялся, что пленника выведут и казнят. Но этого не произошло. Он надеялся, что сейчас его пытают в застенках, воображал самые красочные подробности. Но к его разочарованию, когда через неделю он привёз очередную куклу в подарок дочери герцога, пацинак оставался цел и невредим. Более того, Его Милость оставил его у себя в качестве живой игрушки. В слуги этот дикарь не годился, но у герцога был небольшой зверинец: леопардус, медведь и даже лесной орк. Теперь их соседом стал маленький кентавр. Герцог обожал своих питомцев — им не было ни в чём отказа. Вольеры всегда чисты, кормушки полны. И это дико злило Герхарда. Так быть не должно. Все кентавры должны страдать. Все заслуживают только мук или смерти. Герхард попытался впервые в жизни напиться. Но от хмеля становилось ещё хуже — ненависть разгоралась в нём, как пламя. Он пошёл в бордель к шлюхе Гертруде, которую часто посещал, бывая в городе. Но и это не помогло. Тогда среди ночи он встал с постели в борделе, оделся и, стараясь не попадаться на глаза ночному дозору, отправился к замку. Обычно вход туда был закрыт. Но Герхард жил здесь в детстве и знал о тайном ходе. Правда, для этого нужно было нырнуть в ров, полный застоявшейся вонючей воды. Его это не остановило. В самый тёмный час ночи он оказался в зверинце. Леопардус, ночной хищник, сразу зарычал, почуяв чужака. Пацинак вскочил на копытца, со страхом и вызовом глядя на грязного пришельца. — Ты понимаешь по-нашему? — хрипло спросил Герхард. Кентаврик кивнул. — Я пришёл тебя освободить, — сказал кукольник. Пацинак недоверчиво посмотрел на чужака. Но Герхард увидел, как в его глазах блеснула радость. Он уже возился с огромным замком на двери вольера. Конечно, он был ему не по зубам. Он многое умел, но искусство вскрытия замков ему было неизвестно. — Получается? — спросил пацинак. Он говорил почти без акцента. Совсем, как настоящий человек. — Нет… Пособи. Надо кое-что подержать. Кентаврик доверчиво высунул голову из клетки. Герхард схватил его за шею. Пацинак захрипел, попытался вырваться. Но ненависть придала Герхарду невиданную силу. Он сейчас душил не этого подростка-кентавра. Он душил весь их проклятый род. Перед глазами стоял тот здоровяк, что скалил зубы, насилуя его мать. Герхарда накрыла горячая волна — будто он не лишал жизни, а наоборот, делал ребёнка. У него даже член встал колом, когда он почувствовал, что пацинак обмякает. Он ещё долго сжимал горло, даже когда кентавр перестал дышать. Его вернуло к реальности рычание леопардуса и ворчание медведя. Орк же спал, похрюкивая во сне. Сердце Герхарда готово было выпрыгнуть из груди. Его шатало, будто всё выпитое накануне наконец ударило в голову. Пацинак лежал на полу вольера, как кукла. Лучшее из его творений.

***

Это был лучший секс в его жизни. Ему и раньше всегда нравились посещения Гертруды. Она, в отличие от прочих шлюх, просто молча лежала, пока Герхард яростно долбил её. Но ему нравилась её отстранённость, её похожесть на куклу. Это касалось не только поведения в постели, но и внешности: маленькая аккуратная грудь, красные сосочки, будто вылепленные скульптором, бледная аристократическая кожа. Герхард тоже не произносил ни звука во время соития. Единственным шумом был мерный скрип кровати и его тяжёлое дыхание. Гертруда, казалось, даже не дышала. В её голубых глазах ничего не отражалось — застывший взгляд в потолок. После победы над пацинаком всё было вроде так же. Но Герхард чувствовал невиданное доселе возбуждение. Он рычал, кричал, даже укусил Труди (он впервые мысленно назвал её кратким именем) за аккуратный сосочек. Она в ответ вздрогнула и нежно вздохнула. Герхард ускорился, вспоминая, как под силой его рук уходила жизнь. И кончил так обильно, что сперма вытекла на простыни. Даже Гертруда в этот момент покраснела и закусила губу. Потом они сидели на кровати, свесив ноги. Герхард никогда раньше с ней не говорил. Просто трахал и уходил, оставив щедрую плату. Но сегодня слова рвались наружу. — Труди… я буду тебя так называть, — сказал он. — Хорошо, — флегматично пожала худенькими плечиками Гертруда. — О чём думаешь, Труди? — Я обычно не думаю. Думать — больно. Я вспоминаю, как было хорошо в детстве. — А потом стало плохо? — Потом стало иначе. Когда пришли кентавры, всё стало иначе. Герхард вздрогнул. Они с Труди были одногодками. Неужели и она пережила в детстве набег? — У тебя кто-то остался в живых? Из родных. — Нет. Иначе я бы не работала здесь. У моей семьи был большой дом. Красивый дом. Иногда так хочется вернуться туда. Но он сгорел. Вместе со всей деревней. — У меня красивый дом. За городом. — Поздравляю. Это хорошо, когда он есть. — Слушай, Труди… А не хочешь туда переехать? — Что? — Я говорю, давай поженимся, Труди. Будь моей женой. Гертруда внимательно посмотрела на Герхарда, потом куда-то вдаль и молча кивнула.

***

Свадьбу Герхарда и Гертруды посетил сам герцог. Он благословил молодожёнов и одарил серебряным кубком. Жизнь пошла своим чередом. Герхард делал кукол, а по ночам они пытались зачать ребёнка. Герхард понял, что хочет большую семью. Большую счастливую семью, подобную той, что была у него в детстве. И вскоре у них родилась девочка — её назвали Элоиза в честь бабушки Герхарда. Он рассчитывал теперь и на мальчика-наследника, но с ним пока не получалось. Труди оставалась такой же погружённой в себя и флегматичной. Но при виде дочки оживала: ласково обнимала её, кружила, взяв на руки, придумывала кучу ласковых имён. — Моя маленькая куколка, — ворковала она, расчёсывая красивые русые волосы Элоизы. Герхард даже чувствовал уколы ревности. Но он не прогадал — Труди оказалась хорошей женой. Ловко управлялась по хозяйству, руководила слугами. Поместье, которое раньше едва приносило доход, начало расцветать. Но Герхард всегда ждал подвоха. Не могло быть всё хорошо. Так не бывает. Всегда после года счастья наступают десять лет страшной расплаты. Так и вышло. Обычно Герхард допоздна засиживался в мастерской. Когда работал над очередной куклой или химерой, забывал даже поесть или сходить в отхожее место. Но в тот день вдохновение покинуло его. Полдня возился над куклой, но не зашёл дальше лица без глаз, носа и губ. Решил вернуться в дом и вздремнуть — на дворе стояло лето, после полудня было особенно жарко. На поле никто не работал, только служанки суетились на кухне. Но где же Труди? В доме её не было. Служанка ответила, что видела, как госпожа шла в конюшню. Кукольник устремился туда и замер на пороге. Конюшня была наполнена звуками. Не только всхрапыванием и ржанием. Ещё тяжёлым дыханием. Гертруда спокойно стояла, нагнувшись, задрав край платья. Сзади неё стоял конюх — молодой крупный парень. Он удерживал её за талию, тяжело дыша, вгонял в её пещерку большой толстый член. На лбу у него выступила испарина, щёки порозовели. Он с таким удовольствием насаживал на член жену Герхарда, что, казалось, сейчас потеряет сознание. Гертруда, как обычно, была неподвижна. Её хрупкое тело лишь слегка покачивалось в такт страстному напору любовника. Герхард замер. Совсем, как в тот роковой день набега. Не мог произнести ни слова, ничего сделать. Просто стоял и смотрел, как его Труди позволяет заполнять свою дырочку другому. К счастью, конюх был уже на грани. Он с силой двинул тазом, загнав член на всю длину. А потом отвратительно затрясся в оргазме. Гертруда невозмутимо встала, оправила платье. Герхард видел, как по её босым ногам стекает его семя. — Спасибо, госпожа, — поклонился конюх. Она слегка кивнула и пошла прочь. Герхард выскочил из-за угла, схватил её за руку, потащил в мастерскую. Это было единственное место в доме, куда никто не заглядывал. Он строго-настрого запретил слугам туда входить. — Что это было? — спросил он. — Что именно? — уточнила Гертруда. — Я всё видел… в конюшне. — Помогла конюху. Он холостой. — Но ты… ты моя жена. — Да. А у него нет жены. Надо помочь. — Ты… шлюха. — Да. Я работала в борделе, помнишь? — Но сейчас нет. Ты моя жена. — Верно. Теперь я твоя кобылка. — Что ты такое несёшь? — Кобылка. Так меня называли кентавры. Они называют так всех пленниц. У них часто стояк. Такой, что ходить не могут. Кобылки помогают. — Замолчи! — Не хочу. Иногда я не хочу молчать. Никому не рассказывала. Бывало, они в меня всю ночь сливали. По очереди. Сначала пахлаваны. А после них пацинаки. После первых их почти не чувствуешь. Щекотно просто. — Замолчи, я сказал! — А потом меня выкупили монахи. Заплатили кентаврам золотом. Выкупили меня и ещё нескольких кобылок. Сказали, что вернут нас родичам. А когда узнали, что у меня никого нет, предложили стать монахиней. Но я отказалась. Мне нравится быть кобылкой. Член — это вроде затычки. Заполняет там, где пусто. И я пошла в место, где много членов. — Почему ты раньше не говорила об этом?! — Ты не спрашивал. Никому не интересно. Кентаврам я нравилась. Они даже дали мне имя. Знаешь, как звали меня кентавры? — Я же сказал, замолчи! — А я скажу. Они меня звали Фрррха! Такое у меня было имя. Как у настоящей кентаврихи. — Замолчи! Замолчи! Замолчи! Герхард в гневе схватил Гертруду за горло. Его накрыла волна возбуждения. Поэтому он не разжимал рук, пока она не обмякла, пока её глаза не стали идеально-кукольными. Кукольник замер над мёртвым телом, тяжело дыша. Труди была прекрасна. Почти такая же, как в день знакомства. Он бросился к недоделанной кукле и начал вставлять ей голубые глаза. Такие же, как у его Труди.

***

Элоиза росла спокойной и меланхоличной. С детства её окружало множество кукол. Отец вёл себя с ней странно: то заходился в приступах нежности, сюсюкал, не отходил ни на шаг, то неожиданно отстранялся, пропадал в мастерской неделями. Когда девочка была маленькой, она думала, что дело в ней. Она чем-то обидела папу, плохо поступила — и могла целыми днями корить себя, пытаясь понять, что сделала не так. На куклах она отыгрывала все эти сценарии: благо в её распоряжении было целое кукольное королевство со знатными дамами, монашками, рыцарями и даже чернокожей принцессой из Катунги. Ещё она часто смотрела на себя в зеркало, а оттуда глядела некрасивая длинноносая девочка. Внешне она пошла больше в Герхарда, чем в Гертруду. И корила себя за то, что не может быть такой же красивой, как её куклы. Вот бы стать одной из них! Но она не могла определиться, какой именно. Они все такие прекрасные. У каждой свои преимущества. В идеале — становиться по очереди каждой из них. Захотела — и ты герцогиня Тоска. Раз — и уже принцесса Катунги. Тем более, ей однажды приснился жених. Он тоже был родом оттуда, с Чёрного Берега. Красивый, с волнистыми тёмными волосами и сильными руками. Идеально. Время шло, Элоиза росла. С возрастом приходило понимание, что взрослые не такие уж умные. Скорее даже наоборот. Особенно этот противный отец. Вечно сюсюкает с ней, как с маленькой. А когда ей действительно нужно поговорить, запирается в мастерской. Что он там делает? Неужели каждая кукла требует столько времени? И почему он не отпускает её даже в деревню? Куклы хороши, но ей иногда бывает скучно даже в их компании. У неё самые красивые платья в округе — почему она не может щегольнуть ими на приёме у герцога? Или хотя бы на деревенских танцах? Отец говорил, что беспокоится за неё. Мало ли какие твари прячутся в тенях. И вообще последние годы в округе пропадают девушки. Списывают на волков. Но он-то знает, что это не так. Что за глупости! Она жаловалась на это куклам — и те молчаливо соглашались. Надо было что-то делать. Нельзя быть всю жизнь взаперти. Надо поговорить с отцом. Он глупый, но поймёт. Эта мысль пришла Элоизе в голову глубокой ночью. Она вскочила, выглянула в окно. Конечно, он ещё там: сквозь щели мастерской струился свет. Ночь — отличное время для такого важного разговора. Куклы признали, что мысль гениальна. Лучшее решение за последний месяц. Элоиза взяла на кухне лампу, зажгла её и тихонько направилась к мастерской. Впрочем, луна была в силе — жалкий свет лампы и не нужен. Она шла по привычному двору, но серебряный свет делал всё вокруг особенным, волшебным. Будто в одной из сказок, что рассказывала старая нянька. Тихо. Над головой огромная жёлтая луна и небо, усыпанное мириадами звёзд. Только сверчки не спят. Бесшумно касаясь босыми ногами земли, почти пританцовывая, Элоиза подошла к мастерской. Постучала. Тихо. Ещё раз. Нет ответа. Она подсветила лампой дверь. Так и есть! Рассеянный Герхард забыл запереться на засов изнутри. Осторожно открыла дверь. Это было не так просто для хрупкой девушки. Но вот она внутри. Впервые в жизни в мастерской Герхарда! Она вздрогнула, едва не уронив лампу. На неё смотрело множество глаз. Множество фигур в человеческий рост. Таких живых — и в то же время мёртвых! Куклы. Но не такие, как у неё. Не маленькие куколки, а будто копии живых женщин. Прекрасные и пугающие своей неподвижностью. Одни сидели, другие стояли, некоторые лежали, привалившись к стене. Особенно не по себе было от недоделанных творений: без глаз, без носа, без волос, или с торчащим наружу каркасом. Девушка вздрагивала, проходя мимо. Они все неотступно следили за ней мёртвыми глазами. Но где же отец? Элоиза слышала тихие звуки в самой глубине мастерской. Побежала, стараясь не смотреть на кукол. Это были не её понятные и домашние куклы — в этих было нечто, что ей не нравилось. Вот и отец. Методично, словно механизм, работает над чем-то. Элоиза замерла. Перед ней открылась ещё более страшная картина. Отец работал над очередной куклой — красивой девушкой с родинкой на шее. Но рядом, на стуле, связанная и голая, сидела её живая копия! Она вырывалась, пыталась закричать, но рот был замотан тряпкой, на глазах слёзы. — Отец! — вскрикнула Элоиза в испуге. Герхард медленно повернулся. Он смотрел на дочь и будто не узнавал. Его взгляд был, как у кукол в мастерской, — пустой. Мёртвый. Но страшнее всего, что у самой стены на Элоизу тем же взглядом смотрели самые жуткие чудища, каких ей только доводилось видеть. Девушка закричала, всплеснула руками, закрывая лицо. Лампа упала на пол. Стружки и опилки вспыхнули очищающим пламенем.

***

Герхард сидел у кровати дочери. Рядом стоял Ивар — лекарь самого герцога. Его Милость, узнав о трагедии приёмного сына, распорядился отправить к нему личного целителя. — У неё обожжено всё тело, — сказал Ивар. — Всё, что я могу, — лишь облегчить её последние дни. — Есть же способ… Должен быть способ! — закричал Герхард. Ивар только покачал головой. Кукольник горько заплакал, стал рвать на себе волосы. Это наказание за его грехи. За всё, что он натворил. Его лучшие куклы — все сгорели. Из всех защитников остались только Джаггер и Хорн. Как теперь жить? И дочь. Его единственная отрада. Его любимая куколка… Что теперь делать? Сдаться? Герхард второй раз в жизни решил напиться. Он не помнил, как оказался в трактире на окраине города. Кувшин вина, бродяги-собутыльники. Они плакали, слушая его историю. А Герхард говорил, говорил… Наверно, никогда в жизни он не сказал столько слов разом. — Я могу помочь, — его пьяную сбивчивую речь неожиданно прервал незнакомец. Он сидел за соседним столом один. В дорожном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. — Даже герцогский лекарь не смог, — махнул рукой Герхард. — Он лекарь. Но не маг… — сказал незнакомец. — А ты… — Я тот, кто может помочь. — Какова плата? Незнакомец ухмыльнулся: — Самое дорогое, что у тебя есть. Герхард рванул на груди камзол: — Я готов! Ради доченьки — готов!

***

Незнакомец был непривычно бледен. Даже бледнее, чем Гертруда. Серые губы, тёмные круги под нездорово блестящими глазами. Самозваный лекарь сам выглядел серьёзно больным. Он склонился над обожжённой девушкой, ноздри расширились. — Не зря я согласился, — прошептал он. — Такая сила… Такой потенциал… — Ты о чём? — спросил Герхард. Он уже начал жалеть, что доверился этому подозрительному типу. — Я её вылечу, — сказал незнакомец. — Но пусть все выйдут из комнаты. Герхард кивнул слугам — те поклонились и вышли. — Все! Даже ты! Кукольник вышел наружу, но остался у двери, приложился ухом. Незнакомец больше ничего не говорил. Тихий шелест, металлический звук. Потом странные сосущие звуки. — Пей… пей, девочка… Это лекарство… Лекарство, дающее силу… Могущество… Пей, не бойся… Вот так… Молодец. Ты сильная. Ты будешь великой. Величайшей в нашем роде… Я тебя научу… Научу всему… Странные звуки, будто младенец жадно пил молоко из груди матери. А потом всё стихло. Послышались тихие шаги. Герхард отпрянул от двери. Незнакомец посмотрел на него насмешливо: — Она будет… жить. Но несколько дней будет горячка. Не бойся. Горячка пройдёт — и она воспрянет. Не зови больше лекарей. — Спасибо тебе, — сказал Герхард. — Вот, держи… Самое дорогое, что у меня есть. С этими словами он протянул незнакомцу серебряный кубок — подарок самого герцога. Тот с отвращением и, как показалось Герхарду, страхом отдёрнул руку. — Убери! Убери это! — сказал странник. — Я пошутил насчёт платы. Мне ничего не нужно. Особенно… вот это! — У меня есть и золото… Бери, что хочешь! — Не волнуйся, я возьму своё. Но позже. С этими словами незнакомец ушёл, отказавшись от полуночного ужина и ночлега. Растворился в окружающей ночи. Герхард вбежал в комнату Элоизы. Она металась на кровати в горячке, как и говорил странный лекарь. Кукольник сидел над ней, сам менял холодные повязки, менял промокшие от жара простыни. На третий день, когда он начал погружаться в дрёму, она пошевелилась. Герхард вскочил, подбежал к ней. — Элоиза?! На кровати лежала не его дочь. Жуткое обожжённое чудовище, на котором не было и живого места. Но глаза блестели здоровой ненавистью. — Это всё ты… — прошипела она. — Это всё из-за тебя! И маму… это ты тоже? — Нет… Я не понимаю, о чём ты? Ты ходила во сне, когда начался пожар. — Лжец! Я никогда не хожу во сне! — Элоиза, послушай… — Хватит с меня этого! — прорычало чудище. Она приподнялась с постели, на лице появилась жуткая ухмылка. Герхард замер от ужаса — её зубы! Во рту Элоизы были явственно видны клыки. — Что ты такое? — спросил он, пятясь назад. — Я твоя новая химера, папочка… Герхард бросился бежать, но слишком поздно. Девушка с нечеловеческой скоростью метнулась к нему, на шее кукольника сомкнулись острые клыки. Мир стал багровым, а потом — мертвенно-тёмным. Продолжение следует…