Покидая розарий

Первую ночь под надежной охраной лагеря освободительной армии она проспала как убитая. Без снов и переживаний — Чеен просто спала и спала, время от времени отрываясь от сна, словно выпадая из теплых объятий, а затем снова проваливаясь в них. Она ничего не видела и не помнила — только огромную вселенскую усталость и одиночество. И единственное обычное желание — спать. — Сестренка, ты там жива? — то один солдат, то другой открывали ветхую штору и заглядывали вовнутрь. — Спит… — шептал кто-то. — Видать, лишка хлебнула, бедная… У меня младшая дома ее возраста… Куда они, пигалицы, на войну-то… — Родину защищала… И чуть не уморила ее, эта родина. — Так уж оно и есть… Девка юная совсем, двадцати-то нет. И боялась до одури… Коммуняки-то что с ней делали? — Они же только с красным своим знаменем добры, а так-то те еще мерзавцы… — Ладно, пусть поспит. Пока с места не снимемся, будить ее не будем… Чеен сквозь сон слышала их разговоры, но пропускала их сквозь себя. Единственное, чего она хотела, только знать, что эти люди на самом деле будут добры к ней, и ей не нужно снова бежать и прятаться. Она устала от собственных страхов — и усталость ее покидала ее только этим болезненным неправильным сном. И Чеен спала — проваливалась в сон, будто бы до того работала целую ночь, а потом внезапно открыла глаза и почувствовала себя легко, как в первый раз. Было около четырех дня, солнце медленно угасало. Завидев Чеен, солдаты засмеялись, кто-то шагнул ей навстречу — земля была мокрой, и хрупкая девушка проваливалась в грязь. — Ну ты и поспать, сестренка… — тот самый солдат, что нашел ее вчера, рассмеялся — и только теперь она разглядела его лицо, перерезанное напополам ударом сабли много времени назад. — Мы уж тебя будить собирались. — Я не спала несколько ночей… — призналась Чеен, низко поклонилась. — Спасибо вам. Я так благодарна вам… Оппа… И вам, оппа… — Да ладно тебе, — легко отмахнулся от нее второй. — Мы тебе помогли и любому помогли бы. Освободительная армия возвращается в столицу. Но нам идти в предместья, там дислокация. А ты пойдешь в город, да? Там твои родители? — Там моя семья, — кивнула Чеен, решив, что рассказывать подробности ей ни к чему. — Там. Я хочу туда. Я думала, что я сбилась с пути. Я думала, что меня арестуют и… — В окрестных деревнях есть враг еще, тут ты права, — первый сплюнул зло. — Молоденькие девки могут погибнуть. Но ты не погибла, дошла. Бог тебя сберег или дьявол — какая разница. Теперь ты точно должна жить, сестренка. И мы тебе поможем. — Тебя врач осмотрел… — молоденький солдат сидел у огня, старательно растирая ладони над ним. — Сказал, что здорова, хоть и истощена. Мы через полчаса выдвигаемся, а ты иди в полевую кухню и поешь. — Я не могу… — запротестовала Чеен. — Я не солдат, вас так много… Я попью воды и… — Иди поешь, дурочка… — рассмеялся первый. — Неужели думаешь, что у нас еды для тебя не найдется. Поешь. И потом в путь. Тащить тебя больше не смогу, у нас поклажи много. Но пойти с нами ты пойдешь. Иди, сестренка. Полчаса тебе на все. Чеен послушалась — в небольшой палатке развернулась полевая кухонька. Добрый полный солдат с перевязанной рукой ловко наложил ей в оловянную миску густую похлебку — рисовую. Сто миллионов лет она не ела рис — подумалось Чеен. Она с наслаждением пробовала вкус, растирая рисинки во рту, и готова была умереть от удовольствия. Во вкусе обычного риса она чувствовала вкус прежней счастливой жизни. Она была счастлива. Потом они выдвинулись в путь. Солдаты неровным строем, позади их поклажа. Тащили груз сами солдаты — лошадей было мало, их берегли. Чеен вспомнила старую лошадь, которую кормил Джонни в начале войны, вспомнила, как они с Цзыюй и Тэеном хоронили ее под ледяным дождем, а потом грелись в общественных банях и смеялись… Теперь и Тэена, и Цзыюй нет в живых — нет и не будет уже. Как и тысячи других ее друзей, товарищей, просто знакомых. Только она, Чеен, осталась, и неизвестно еще, живы ли Чонгук, Джихе, жива ли милая Сон Сынван, и доктор Чхве, здорова ли малышка Юна… Чеен думала о них, пока шла, шлепая по грязи с отрядом свободных солдат, а когда выбилась из сил окончательно, кто-то из них подсадил ее на лошадь, дескать, Чеен весит совсем ничего, вреда от нее много не будет. Так она и проехала добрую половину пути, прижавшись щекой к мокрой попоне — и в запахе дождя, лошадиного пота, сена и мокрой ткани слышался ей запах собственных слез, ностальгии и одиночества и будущего. Пусть еще неясного, но уже желанного. Будущее наступит, теперь она точно это знала. В уставших солдатах было ее будущее — они вели ее домой, в рисовой похлебке было будущее — Чеен еще много раз будет варить ее своим детям, в собственном хриплом от простуды голосе. Она задремала, когда солнце начало садиться — вцепилась в поводья и задремала, а когда, наконец, они подошли к столицу, уже занимался ранний рассвет. — Просыпайся, сестренка… — разбудил ее кто-то. — Тебе туда. Иди в город. Мы остаемся ждать командования. — Спа… Спасибо… — только и смогла выжать она из себя самые важные в мире слова. — Как мне вас отблагодарить… Я… Я никогда не забуду… Солдаты рассмеялись, помахали ей, и Чеен низко поклонилась им, как раньше кланялась своим учителям и родителям. Она так и не узнала имен тех солдат и больше никогда не увидела их, но навсегда запомнила их лица. — Меня… Меня зовут Пак Чеен, — кричала она им, когда они уходили. — Я студентка технологического и медсестра. Я всегда буду рада каждому из вас. Спасибо. Спасибо… И лишь когда они все остались позади, Чеен нашла в себе силы подойти к городским воротам и войти в них. — Я дома… — снова и снова повторяла она, пока шла по первой сонной пустынной еще улице. — Я дома, дома я… И снова повторяла эти самые слова, как мантру, как молитву, как единственный в мире псалом, лишь бы себя убедить, что она дома, лишь бы самой поверить в это. И даже если бы мир сейчас остановился, никто бы никогда не смог бы переубедить ее, что война действительно закончилась, а она действительно дома. Потому что это не было новостью для Чеен — теперь это было ее истиной. — Я дома… — шептала она, глотая беззвучно слезы. — Дома я. Я пришла. Пожалуйста… Я дома… *** Покидая прошлым летом столицу, Чеен оставляла позади разрушенный город с остатками былого великолепия. Всюду были зеленые деревья и развалины. Мусор — и стихийные базарчики, на которых продавали все, что оставалось у жителей города, в основном, ненужные никому теперь книги и драгоценности. Теперь — в конце апреля — это было совсем другое место, и Чеен не сразу узнавала его. Как долго она отсутствовала? Год? Вечность? Миллион лет? Вокруг нее были те же улицы — на них была весенняя грязь и лужи кое-где, но мусора не было, вокруг были расчищены газоны, а некоторые разрушенные здания изменили свой вид. Вместо расколотой колонны на главной площади была грубо сколоченная деревянная сцена, вместо парка, который испортили первые обстрелы, были разбиты цветники — пока на влажной земле были грубые оградки и холмики, которые вскоре станут тюльпанами. Город менялся — изменился его внешний вид, словно срубленное однажды дерево пыталось дать свежие ветви и напитать новые плоды. И изменилась Чеен, возвращающаяся домой — она уже не могла остаться прежней. Ее встречали незнакомые люди — несмотря на ранний час. Открылась крошечная лавочка прямо в окне жилого дома, и оттуда Чеен услышала чистый запах свежего хлеба. Булочная… Кто бы мог подумать, что в послевоенном городе откроют булочную. Да, ржаной, но все-таки хлеб… И она с наслаждением подумала о кусочке хлеба в собственной сумке, с каким счастьем она может достать его и отдать Чонгуку, Сынван или целому миру. На углу на срубе сидел пожилой мужчина — грелся на утреннем солнце. Он кивнул Чеен, как старой знакомой, хотя видел ее впервые в жизни, и она низко поклонилась ему — целому городу в его лице. Чеен отдавала должное Сеулу. Сеул ожил, Сеул мечтал быть прежним, и только маленькая одинокая Чеен собиралась снова стать частью столицы. — Если ты примешь меня… — говорила ему Чеен, — Я помогу тебе восстать из пепла. И она точно знала, что город принимал — город прощал и город готов был полюбить ее снова. — Хороший день и погода добрая, — сказал ей пожилой мужчина. — Добра вам. — И вам добра… — в тон ему ответила Чеен. — Спасибо… Теперь она точно знала, что война закончилась — последние три года никто в целом мире не говорил с ней о погоде, и как приятно было осознавать, что совсем скоро это снова станет обыденностью. Чеен заранее любила это. Чеен заранее готова была признать за миром это право. Чеен была счастлива так, как никогда не была раньше. Даже в самые счастливые дни здоровая и полная жизни она не была так счастлива. — Дорогой мой оппа… — пронеслось в ее голове. — Я дома, оппа. Теперь и отныне я дома. И как бы хотелось мне, чтобы и ты оказался дома… Драгоценное чувство, нет ничего дороже. И я буду дома, как прежде, и ты, мой оппа. Пусть бог хранит тебя. Пусть бог хранит нас обоих. Пусть бог хранит целый мир. Она шла домой по мокрой от луж мостовой, настоящей мостовой, и сердце ее трепетало. Чеен снова было семнадцать. Чеен снова была свободна и счастлива. Чеен снова жила в свободном мире, Чеен не боялась ничего и никого, а в ушах звучал голос старика — голос Сеула. — Добра вам. *** Двор, в котором они жили, тоже изменился — крошечный разрушенный забор сняли, вместо нет поставили низкую сетку, а площадка перед квартирами была мокрой, но не от дождя. Кто-то старательно намочил ее и подмел. Исчезла печурка, которую она когда-то купила, чтобы готовить горячую еду больному Сокджину, бочка была полна дождевой воды, а на колодце появилась крышка — чтобы мусор не попадал. Это правильно и хорошо — так поступал и отец Чеен, и ее соседи, так поступают все добрые хозяева. И хозяйки. Двор изменился и стал другим, незнакомым и чужим, как и люди в нем. С удивлением думала об этом Чеен, всматриваясь в выкрашенные стены, пытаясь представить, какие именно люди живут тут. Обо всем хотелось подумать ей — и о многом она думать не смела. Даже и не пыталась. А тени появлялись перед глазами и сливались воедино. Одна из них, из теней, стояла к ней спиной — стирала белье в тазу, и, выпрямляясь, выжимала тяжелую простынь, настоящую простынь — первую за все военные годы, в голубых оборках. Чеен хотела окликнуть ее и поздороваться — но женщина сама повернулась к ней и закричала, увидев ее. Простынь упала, касаясь пыльной земли, мокрые руки в пене прижались к лицу. Чеен никак не могла понять, почему она так кричит, а когда поняла — закричала сама. И бросилась к женщине, бросилась, потому что у той не было сил подбежать к ней. — Ченги… — плакала женщина. — Господи, Ченги… Ты жива… Ты жива… Чеен обнимала мокрое от слез лицо Джихе — а ведь это была именно она, пусть и такая другая, целовала щеки, лоб, мокрые глаза, и неожиданно разрыдалась сама, а ведь казалось, что слез больше нет. Джихе, Чеен, мокрая простыня, земля, небо, Джихе, Чеен и дальше по кругу. И Чеен говорила что-то, говорила, а Джихе отвечала ей еле слышно, и они плакали, плакали и плакали. — Ты мне не снишься? — плакала Джихе. — Ты это ты? Это точно ты? — Да я, я, я… — как умалишенная, повторяла Чеен, и больше она ничего не хотела слышать или говорить. — Я это, я, — повторяла она, а Джихе кивала радостно и заливалась слезами. И лишь пару минут спустя Чеен смогла ее рассмотреть. Да. Та же Джихе. Очки, доброе круглое лицо, огромные глаза. Джихе располнела, ноги отекли, а впереди виднелся большой живот, как луна. Чеен даже испугалась — опухоль или паразиты, а потом до нее дошло — словно очнулась. Беременность. Джихе беременна. В прошлой жизни, из которой ушла Чеен, такое уже было. Джихе была беременна. И Чеен испугалась — прижала ладонь к животу Джихе, вопросительно глядя ей в глаза, а та мирно улыбнулась. — Не знаю, как так вышло, — просто сказала она. — Доктора ведь говорили другое… Но вот… И она приветственно положила ладонь Чеен на свой живот. — Я назову дочку твоим именем, Ченги, — торжественно сказала она. — Я так давно решила. Даже если бы ты не вернулась, я бы так сделала. Я хочу дочку по имени Чеен. — А если будет мальчик? — заплакала Чеен, потому что никогда в жизни не была она счастливее, чем теперь, когда потерявшая все Джихе получила от небес самый дорогой подарок. — Дочка будет, — повторила Джихе и погладила сама свой живот. — Мы дочку хотим. Сестру для Юны. Чеен осела на землю и заплакала в голос — и вместе с ней разрыдалась снова Джихе. Они плакали, плакали, плакали, пока из дома не вышел Чон Чонгук — теперь муж для Джихе, волоча за собой свою неработающую ногу, чтобы отругать жену за истерику. Пару минут спустя он сидел рядом с ними, на той же мокрой весенней земле и плакал вместе с Джихе и Чеен. Большие его руки обнимали их — правая обнимала Чеен, а левая — Джихе и ее большой круглый новый мир. *** — Я пошел вас искать, — нехотя рассказывал Чонгук тем же вечером — на коленях его сидела маленькая Юна, которая теперь боялась Чеен, и стеснялась ее. — Попросился в регулярные войска. Думал, что на фронте найду вас… А осенью попал под обстрел… Как дурак. Воевать не для меня. — Он не прав, — защищала его Джихе. — Он защищал людей. Подвиг совершил. Поэтому его и ранили. Не просто так, Ченги, не верь ему… — Да успокойся… — ворчал Чонгук. — Как дурак попал. И ранило меня, да. Создал проблем командиру. Оттуда в госпиталь. Джихе-на забрала меня. — Я не могла его там оставить, — отекшие руки Джихе с нежностью гладили волосы Юны, — Решила, что дома ему будет лучше. Ты ведь просила о нем позаботиться, Ченги. Я и заботилась. — Я уверена, никто бы не смог лучше о нем позаботиться… — успокоила ее Чеен. — Спасибо, Джихе. — Так и вышло, — виновато сказал Чонгук. — Так… — повторила за ним Джихе. — Мы стали жить вместе… И я забеременела. Никто не понимал, как и почему. Я решила — это мой шанс. А он решил… — Мы остались вдвоем, — почему-то начал быстро объяснять Чонгук. — Я хотел, чтобы у ребенка был отец. А Юне нужна семья… — Юна… — Чеен готова была расплакаться, потому что ребенок не узнавал ее, — Конечно… Мужчина и женщина одни… Этого стоило ожидать. Я вас не виню, не думайте. Я счастлива за вас. У вас семья. Я люблю вас. Вы мои друзья. — Мы твоя семья, дура, — проворчал Чонгук. — Какое же счастье, что ты жива… — Ченги… — снова плакала Джихе — сказывались ее гормоны. — Ченги. — Вы поженились? — жадно спрашивала Чеен. — Была свадьба? Настоящая? И белое платье было? — Нет, конечно, — Чонгук развел руками. — Просто сходили на регистрацию. Джихе числится вдовой… Я раненный недоделанный солдат. Думаю, нас сочли неудачниками. И решили, что мы вполне можем быть семьей. Кроме того мы удочерили Юну. Ей нужны были документы, медицинская карта… — Больницы начали работать? — горячо спросила Чеен. — И документы теперь нужны? — Ченги… — с нежностью сказала Джихе. — Сеул уже пару месяцев пытается начать жить так, как нужно. Ты пришла рано, а днем город наводнен американцами. Они всюду. Пытаются наладить быт. Много гуманитарной помощи… Письма из ООН. И регулярные войска вернулись. Больше не будет сражений и несчастий, так нам кажется. По крайней мере, мы в это верим. — И я верю… — Чеен вдруг почувствовала, как много она пропустила, сердце ее сжала теплая рука — все это ей только предстояло увидеть и прочувствовать. — Юна… Как ты выросла, моя маленькая… Не хочешь ко мне на ручки? Маленькая Юна не хотела, поспешила спрятаться на руках отца, а Чонгук успокаивал Чеен, что дети в таком возрасте быстро привыкают ко всему новому. Чеен, конечно, стала для нее посторонней, но у нее есть шанс снова стать для Юны своей. — Откуда столько мудрости в его словах? — думала Чеен. — Он, бывший эгоист, так изменился… Теперь-то он отец… Во всех смыслах отец и муж. Славно… Славно… — А Дахен? — спросила Джихе — она терпела столько, сколько могла. — Где она? С ней все в порядке? Чеен поймала ее взгляд, подержала его на себе и мягко опустила вниз. Дахен заслуживала того, чтобы о ней говорили с уважением. И память о ней должна была сохраниться в сердце ее близкой подруги. — Она… ушла… — просто сказала Чеен. — Я не знаю точно… Но ее нет. — Наверное… — с жалостью сказал Чонгук. — Наверное, она потерялась, да? Но потом может и вернуться… Они все трое молчали — только маленькая Юна тихо играла на коленях отца со своей куклой. Ничего особенного или необычного — вот только говорить не хотелось. Хотелось молчать и ждать. Ничего большего. — Конечно, вернется… — твердо сказала Джихе — ее тело, полное новой жизни, отрицало само возможность смерти Дахен. — Я буду ждать. Я ведь говорила… Я ждала Чеен и дождалась, значит, и Дахен дождусь. Она вернется, я уверена. И все у нас с ней будет хорошо. — Мама! — звонко сказала маленькая Юна и протянула руки к Джихе. — Мама! В тоненьком голосе крошечной дочери Цзыюй Чеен вдруг услышала все то, что мечтала услышать раньше. Призыв к жизни. Песнь смелости. Вечное пламя. Чеен была счастлива. Чеен любила жизнь и отрицала смерть. Чеен верила. Чеен мечтала и самой стать матерью для ребенка Цзыюй, но разве не решила жизнь все по-своему? Теперь у Юны была другая мать, самая настоящая и самая лучшая. Даже если бы у Чеен не было сердца, она бы никогда не смогла помешать им обеим. Теперь она могла только защищать и оберегать их от бед. — Мама… — повторила она за Джихе. — Да. Ты ее мама… Я счастлива за вас обеих… Семья. Настоящая семья. — Ты тоже наша семья, — упрямо сказал Чонгук. — Ты останешься с нами, Ченги. И даже не думай о другом. Мы хотели этого больше всего на свете и хотим до сих пор. Это наш дом. И ты наша. А мы твои. — Спасибо, — только и смогла пробормотать Чеен, пока Джихе обнимала ее и целовала ее руки. — Спасибо. — Ты не узнала… — пробормотала Джихе, когда Чонгук унес Юну спать, — Не узнала ничего о нем? Она прекрасно понимала, что странно спрашивать о первом муже, когда рядом муж второй и последний, но это был тот вопрос, который она не могла не задать Чеен. Глядя в ее огромные светлые глаза, Чеен вдруг подумала, что не сможет сказать правду. Не в этот раз… Говорить о Дахен, погибшей на задании, смелой и чистой — да. Но сказать о Кан Даниэле, павшем и погибшем изнутри и снаружи, и разбить сердце той, что любила его и была ему женой — нет. Не могла Чеен так поступить с ней, с ним, с ними обоими. Она все еще помнила его горячий взгляд, брошенный ей вслед, и верила, что в сердце Даниэля осталось светлое и вечное. — Он пропал, — сказала Чеен твердо. — Говорят, пал на поле боя. Я не видела тела, но я слышала. Мы не нашли его живым, прости. Но, возможно, он выжил. Может, начал другую жизнь далеко от нас… Я думаю, я молюсь, чтобы это было так. — Так… — повторила за ней Джихе. — И ты молись, — горячо сказала ей Чеен. — Молись, пожалуйста. И верь. И тогда все обязательно сбудется… Лицо Джихе потемнело, глаза стали прозрачными, как слюда, и в них на дне плескалось отчаяние. Но тут дверь открылась, хмурый Чон Чонгук заглянул вовнутрь и позвал их обеих. — Юна спит, — сказал он. — Пора и нам спать. Ченги устала. Ченги нужен отдых. — Да, конечно, — покорно согласилась с ним Джихе. Словно не было в мире работы лучше, чем соглашаться с Чонгуком. Она счастливо улыбалась ему и кивала, заранее готовая на все, на чем было его имя. Она действительно любила его. Она действительно хотела быть с ним. И ребенок внутри нее был от Чонгука. Девочка. Дочка. По имени Чеен. — Храни вас бог, — вырвалось у Чеен. — Храни вас. Она готова была сердце вынуть из груди и отдать, лишь бы маленькое чудо, сотворенное ее друзьями, осталось целым и невредимым. Семья. То, чего не было во время войны, редкое сокровище, драгоценное и святое. Чонгук и Джихе создали семью — и только это теперь имело значение. Ничего, кроме этого. Спали они вчетвером — как много времени назад — прижавшись друг к другу, горячие и любящие. Джихе и Чонгук обнимали Чеен как сердце, а рядом с Чеен тихо спала маленькая Юна. И впервые за долгое время внутри Чеен поселился вечный счастливый покой. Чеен была счастлива. — Дорогой, оппа, — только и смогла она пробормотать самой себе перед сном. — Я дома. Я дома. На том же месте, где ты меня оставил, когда ушел. На том же месте, где я обещала ждать тебя. Я дома. И я жду. Буду ждать вечность, если потребуется. Пожалуйста, вернись ко мне. Позволь мне дождаться. А если и нет — будь самым свободным на свете. Ничего лучше я не могу пожелать для тебя. Чеен была уверена — именно это письмо достигнет своего адресата. Пусть и написанное только в ее голове. Зато самое честное.