Pat me down, officer

Чуя! Закончу в 4. Придешь забрать меня, как мы обсуждали? ПРИЕЗЖАЙ ПОЛИЦЕЙСКОЙ МАШИНОЙ ГОСПОДИ, я буду выглядеть ТАК КРУТО! ОТВЕТЬ МНЕ! Ты такой мееееееееееедленный, прям как слизняк! ЧУУУЯ ГОСПОДИ, Я ГЕНИЙ нАРУЧниКИ! ПРЯМО ПЕРЕД ВСЕМИ

Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: Это всё что, блять, нахуй? НЕТ. Ни в коем, блять, случае! Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: И также прости, я не смогу сегодня… Я дежурю. Неплановая смена, прости…

ЧТО? О, нет: (((((ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО МЫ ПОЗАВИСАЕМ ВМЕСТЕ! Я пропускаю «Систему наказаний за нарушения правил гражданских норм» специально ИЗ-ЗА ЭТОГО

Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: Ты ЧТО? Твою мать, НЕТ, если мы и встретимся, то только ПОСЛЕ того, как твои занятия закончатся, болван!

ЧуууууЯяяяя НЕ ПОСТУПЙ ТАК СО МНООООЙ

Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: Мне, правда, жаль, я все равно не могу. Но я обещаю, что буду свободен завтра? Так сойдет? У тебя есть занятия? Если у тебя есть занятия, ТО ПОСЛЕ НИХ Вообще-то, не так. Пришли мне фотографию своего расписания, чтоб ты меня не наебал

О, я сделаю это! С УДОВОЛЬСТВИЕМ, сэр! Только где твой ордер

Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: Иди нахуй

ПОСЛЕ МОИХ ЗАНЯТИЙ?

Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: НЕЕЕТ ГОСПОДИ, Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ

:)))))))))) Я закончу в 6 завтра ПРИХОДИ ЗАБИРАТЬ МЕНЯ ПОСЛЕ ЭТОГО

Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: оК идиот

ПРИХВАТИ НРУЧНИКИ!!!!!

Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: Я БЛОКИРУЮ ТВОЙ ЧЁРТОВ НОМЕР

Я тебя засужу! Хорошей смены, сэр~

Дазай горбится над своим столом и бросает взгляд на часы на стене. Так паршиво, что сегодня у него не получится повстречаться с Чуей. Не то чтобы они часто виделись с того дня на Mori Corp. Вообще-то, они встречались снова еще лишь раз, за кофе, потому что Накахаре хотелось услышать всё, что у Агентства есть на его дядю. Тем не менее, Дазай все равно считает это свиданием. Ему довольно трудно было достать информацию у членов Агентства и, на самом деле, ему пришлось еще и хакнуть кое-какие компьютеры и поковыряться в замках ящиков столов, чтобы узнать больше. Но затем Рампо вычислил его и предоставил всё, в чём он нуждался, за спиной у Куникиды. Чуе ужас как не терпелось услышать это; и всё же, молодой коп не ушел сразу, как только Осаму закончил. Может, Дазай настоял совсем немножечко (чертовски много), но Накахара согласился прогуляться с ним по пирсу. И, в итоге, в тот день они много разговаривали друг о друге. Так что Осаму проснулся этим утром с чрезмерным энтузиазмом, потому что Чуя пообещал, что они встретятся и сходят на пиццу вместе. Накахара сказал ему, это просто потому, что у стажера, как он думает, есть какая-либо информация насчет его отчима, но Дазай не дурак. Они переписываются каждый день. Ну, Осаму пишет Чуе каждый день, а тот отвечает почти всё время, что он не на дежурстве. И иногда кажется, что коп это делает и во время работы. И они не разговаривают о деле или о чем-то таком. Не то чтобы парень возлагает слишком уж большие надежды, но Чуя почти никогда не напоминает о том факте, что Дазай якобы злоумышленник, снова. И ни разу из всех, что они встречались, Накахара не просил сделать это в тайном месте. Да, они встречаются. Дазай уверен в этом. Но сегодняшнее свидание переносится на другой раз, и ему придется ждать до завтра и действительно пойти на «Систему наказаний за нарушения правил гражданских норм». Чертовски тупо. В то же мгновение, когда раздается звук звонка, Осаму вытягивается в струнку и покидает помещение. Пока парень шагает по коридорам, он размышляет… может, ему не нужно идти на «Систему наказаний за нарушения правил гражданских норм». Может, он бы мог продолжить выискивать информацию… Дазай достаёт свой телефон, собираясь написать Рампо и спросить, находятся ли они сейчас в Агентстве, но экран засвечивается до того, как он успевает что-то нажать, и на нем появляется оповещение. Линия экстренной связи для чрезвычайных ситуаций: Мне, правда, жаль, что у меня не получилось. Надеюсь, занятия не слишком скучные. Идиот. То, что происходит после этого, Дазай никогда не признает и проведет остаток своей жизни, притворяясь, что всё это было по плану. Словно он планировал, что его сердце должно бешено застучать. Словно он планировал быть шокированным собственной физической реакцией. Словно он планировал, что запутается в собственных ногах из-за этого. Словно он планировал уткнуться носом в чью-то спину. Кто-то извергает ругательство — причем на русском — и вот это, правда, то, за что Дазаю действительно хотелось бы приписать себе заслугу.  — О, нет, я в буквальном смысле наступил на крысу. Бедняжка, — издевается Осаму, ухмыляясь, но его щеки всё еще красные от эмоций. Даже Фёдор, который обернулся и показал своё отвратительное лицо, не испортит настроение для Дазая.  — Что… — Осаму даже не заканчивает своё предложение, заливаясь хохотом. Фёдор весь кипит от злости и облит кофе. Его глупое белое пальто с искусственным мехом просякло коричневым напитком, и он бросает на Дазая убийственные взгляды. Что за день, чтобы жить! Осаму не видел русского придурка несколько дней и слышал, что тот заболел или что-то такое. И в этом нет ничего удивительного, если учесть, что он так мало ест и все время выглядит, как призрак.  — Интересный обычай носить свой кофе на себе, вместо того, чтобы пить. Жаль, ты потерял возможность выпить крысиного яду. В любом случае, я увижу тебя на контрактном праве позже? — говорит Дазай, проходя мимо Фёдора с ослепительной улыбкой. У них сегодня нет занятия по контрактному праву, но Осаму нравится напоминать ему, что он сильно его опередил в этом на экзамене в середине семестра. Фёдор ненавидит это. И Дазаю нравится напоминать ему о том дне, когда он оставил флакон с крысиным ядом рядом с его едой на подносе. Его снова осыпают бранью — и на английском, и на русском, но он не слушает её, когда, пританцовывая, идёт на своё следующее занятие. Чуя, по сути дела, пожелал ему хорошего дня, так что он собирается вести себя прилежно и пойти на занятие. Ничего не могло бы быть идеальнее. Ничего не могло бы быть хуже. И это действительно ужасно, потому что день начался довольно хорошо. Но всё скатилось в тартарары, когда Дазай вышел из университета и попытался попасть в агентство. Он не только наткнулся на запертую дверь, но и столкнулся с Анго по дороге вниз, к кафе, и выслушал от него чертовски длинную лекцию насчет своего исчезновения на прошлой неделе. — Я не просто делаю услугу ему. Уверен, он бы оценил, если бы ты старался больше. Даже если ты не хочешь становиться юристом. Тебе нужно это, чтобы сдать и получить свой диплом. После этого можешь идти на все четыре стороны. Но он делал это для тебя, и я тоже делаю это для тебя, Дазай. Осаму ожидал, что лекция будет скучной — но не того, что она причинит ему боль. Поэтому сейчас он сидит на стуле в знакомом баре, где не был годами, и это кажется ему неправильным, но он не знает, куда еще ему следовало пойти. Восемнадцать. Столько ему было, когда его опекун, Ода, умер. Это было в том же году, когда он начал брать с собой Дазая в бар «Люпин», вместе со своим давним другом Анго. Четыре года спустя Осаму обнаруживает, что ещё существуют дни, всё так же разбивающие его, несмотря на тот факт, что он нашел в своей жизни вещи, от которых ему снова хочется жить. Никто из близких к нему людей, на самом деле, не знает об этом, разве что Анго. Дазай подозревает, что и Рампо тоже, потому что Рампо улавливает всё; но у него есть ощущение, что великий детектив не поделился этой частью информации с остальными членами Агентства. Осаму заливает в себя второй стакан виски и свирепо смотрит на оставшийся шарик льда. В университете у него не особо много друзей. Враги — да, конечно, имеются, но он не завел никаких настоящих друзей. Был этот парень, Акутагава, младше него на два года, у которого он был репетитором, но тот получил стажировку в юридическом отделе «Mori Corp.» и исчез из учебного заведения. Дазай не был в курсе, куда он ушел, пока не начал копать под бизнес дяди Чуи и не наткнулся случайно на имя Акутагавы. Но есть еще Чуя. Чуя знает. Осаму вполне уверен в том, что ему известно об Оде, хотя они даже никогда не разговаривали об этом. Но у молодого человека было насчет этого сильное чувство еще с той первой ночи, когда Накахара застрял с ним в камерах. Чуя — хороший человек. Он слишком громкий и слишком вспыльчивый, но он красивый и такой оживленный. И еще коп-новичок довольно крутой с этим его дурацким чувством справедливости. И ему тоже известна боль. Дазаю вдруг ужасно хочется его увидеть. У него дёргается ладонь, что держит пустой стакан, и он его опускает. Когда парень поднимается с места, чтобы снова надеть свой тренч поверх кардигана, он не забывает оставить на стойке купюру. Ода бы не оценил, если б у него здесь появились неоплаченные счета. Дазай задается вопросом, что он может придумать, чтобы объявиться в участке сегодня вечером. Осаму мог бы добиться своего ареста, но что, если за ним приехал бы не Чуя? Он попал бы в беду. Можно было бы нарвать каких-то цветов в парке и объявиться с букетом, пойти в участок и попросить увидеться непосредственно с Чуей. Но тогда, вероятно, коп убил бы Дазая прямо перед всеми своими коллегами, потому что ему было бы слишком стыдно. Потом он попал бы за решётку на весь остаток своей жизни, и Осаму даже не смог бы взять себе дело Чуи, чтобы защищать его в суде, будучи, собственно, жертвой убийства… — Почему это должно быть так слоооожно, — стонет он, толкая дверь наружу. Не то чтобы он мог просто отправить сообщение о том, что ему хочется увидеть Чую. Слишком банально. — Ну и ну! Посмотри на это, Федя. Из этого бара только что вышвырнули на улицу пьяницу, и он выглядит жалко! Дазай узнает этот голос еще до того, как его взгляд перемещается в том направлении, откуда он исходит. Его кровь начала бы кипеть, если бы алкоголь немного не тормозил его. Он нисколько не рад. Сегодняшний вечер — явно не подходящий вечер, а эта узкая улочка — явно не то место. Говоривший парень — некий Николай Гоголь, лучший друг Фёдора, а за ним — Иван Гончаров и Александр Пушкин, еще два русских студента по обмену, числящиеся в университете. Фёдор стоит посреди этой маленькой группы с нечитаемым выражением лица. Бесценно. Объявился весь цирк. Обычно Осаму не против был бы влезть в передрягу, но Пушкин известен не столько своими мозгами, сколько мускулами. И, кроме этого факта, Дазаю просто не хочется принести беду в это место. «Отправлю вас прямо в вашу канализацию». — Этот бар — довольно-таки приличное место, я вообще удивлен увидеть здесь стаю крыс, — едко сплёвывает Осаму. — Наверное, не такое уж и приличное, если туда пускают тебя, — продолжает Гоголь, становясь впереди Фёдора. Чаще всего Дазаю смешно видеть, как Гоголь пытается защитить их маленького лидера, и он над этим насмехается. Но этим вечером у него не то настроение, а Николай ведет себя, как мелкая шавка. — Следи за своим грязным языком, — предупреждает его Осаму с мрачной ухмылкой, после чего наклоняет голову, чтобы посмотреть на «мозг» всей этой группы. — Что это, Фёдор-кун? Тебе нужен твой ручной клоун для своей защиты? Не вижу поблизости никакой оскорбительной чашки кофе, ты в безопасности! — Что насчет того, чтобы ты следил за языком, — парирует Гоголь, улыбаясь, как абсолютный фрик. После этого Пушкин напоказ хрустит костяшками своих пальцев, и Дазай так сильно закатывает глаза, что он удивляется, как они не застряли у него на затылке. — Не волнуйся, я приму полный рот дезинфицирующего средства, как только уйду отсюда. Разговоры с вами не особо гигиеничны. — Снова твоё желание умереть, Дазай-кун. Будь осторожен: никто не воспринимает тебя слишком уж серьёзно, ты можешь об этом пожалеть, — медленно выговаривает Фёдор, отходя от Николая. Гончаров тихо посмеивается с этого, и Пушкин следует его примеру, громко и уродливо хохоча. Они действительно выглядят, как шайка жалких преступников прямо из плохонькой телепередачи. — Ты угрожаешь мне низкосортной репликой, выученной из малобюджетного фильма? Если хочешь попрактиковаться в японском, хотя бы смотри что-то более высокого уровня, а херню оставь присутствующему здесь мышца-куну. Как бы то ни было, Дазай не собирается тратить время на этих мудаков. Поскольку губы Фёдора сжаты в тонкую ниточку, и он не отвечает, Осаму решает, что лучше всего уйти. Он точно собирается написать Чуе после этого и найти способ чертовски вывести его из себя. Дазай не оглядывается, когда выбирается из узкой улочки, направляясь к более людной дороге. Учитывая, что это вечер выходного дня, на улице не так много людей, как обычно, и он больше слышит, чем ощущает, как маленькая группа следует за ним. Осаму идет еще пару минут, после чего останавливается и разворачивается на каблуках. Они находятся перед огромным кинотеатром, и несколько людей заходят и выходят, но это между двумя сеансами. — Вам нечем заняться получше, чем сталкерить меня? Фёдор-кун, мы оба знаем закон. Происходящее сейчас не очень легально, не так ли? — Мы не идем за тобой, мы идем на вечеринку, и так вышло, что ты у нас на пути, — выступает вперед Гоголь, защищая Фёдора Бог знает от чего. — Кто пригласил бы вас на вечеринку? Разве что в город приехал цирк и позвал вас к себе клоунами? — Скажи это еще раз, — говорит Гоголь, скаля зубы. Пушкин шагает вперед, к Дазаю, машинально, словно тона Гоголя было достаточно, чтобы активировать наступательный режим. — Да ладно тебе, если ты действительно хочешь жить фантазиями, сделай себе одолжение, иди и посмотри один из этих сраных дешевых фильмов, но оставь меня уже в покое, — раззадоривает их Осаму, жестикулируя к бигбордам и постерам над их головами. — Все же, не кажется, что ты просишь оставить себя в покое, — присоединяется к разговору Гончаров с тупой радостной улыбкой на лице. Этот парень такой жуткий, Дазай его не выносит. Он, наверное, самый странный из всех них. — Тогда я скажу это еще раз, очень медленно, чтобы даже идиот вроде Пушкина смог понять, но… оставьте меня, блять, в покое, — медленно повторяет Осаму, чеканя каждое слово. В отличие от остальной части их стычки, удар, который прилетает Дазаю в живот, не выглядит, как что-то прямо из фильма. Он поражает не как в замедленной съёмке: он быстрый, и сильный, и тяжелый, и заставляет его согнуться вдвое. Студент выкашливает свои лёгкие, обхватив себя рукой поперек тела. Он приоткрывает глаз и поднимает взгляд на маленькую банду, члены которой выглядят больше удивленными инициативой Пушкина. В конце концов, они находятся посреди улицы. И даже если та не заполнена людьми, есть прохожие, которые останавливаются и смотрят на них. — Теперь мы по крайней мере знаем, что мышца-кун хоть в чем-то хорош. Осаму в буквальном смысле выплёвывает это. И не то чтобы он напрашивается, но, серьёзно, удар в живот достаточно его разозлил. Когда безмозглый качок бросается на него во второй раз, Дазаю удаётся сделать шаг в сторону и вытянуть ногу, чтобы тот через неё перецепился. Пушкин падает лицом на тротуар, и Осаму отступает назад, чтобы не дать ему себя пнуть, пока тот мечется, но его сразу же толкают в обратном направлении сзади. О, так Гоголь присоединяется к параду. Дазай позволяет подобное рукоприкладство, потому что ему все еще больно от первого удара, а этот не настолько силён. Правда, он не ожидает, что Пушкин так скоро поднимется на ноги и проигнорирует тот факт, что они окружены людьми. Дазай обычно хорош в предсказаниях, но, возможно, два стакана виски и немного самоуверенности, на самом деле, действуют против него. У него снова получается уклониться и противостоять следующему хуку, но спустя секунду на него опять надвигается Гоголь; Осаму оказывается зажат между двумя парнями, и предотвратить удар Пушкина в его висок нет никакой возможности. Ему очень хорошо известно, что люди вокруг них начинают поднимать шумиху, и к ним из здания выбегает сотрудник кинотеатра, но студент игнорирует всё это и взамен смотрит на Фёдора. Он так сильно ненавидит его, о, как он его ненавидит! — Ты реально, блять, самый худший, — произносит Осаму, пытаясь найти какое-то равновесие. У Дазая пульсирует голова от боли, но ему удается ударить Гоголя в нос локтем. Жаль, что он сам получает другой удар в висок и в ходе этого падает на колени. Его череп прошивает боль, и юноша не может сделать ничего, кроме как сжимать правую сторону лица и свой глаз. Он довольно-таки уверен, что у него под глазом будет самый ужасный синяк из когда-либо полученных, но это не главная его забота. Дазая больше беспокоит тот факт, что один из двух противников пытается пинать его по рёбрам. Пинать человека, который упал, конечно! — Вы — кучка трусов, помимо того, что клоуны, — смех Осаму клубится у него в горле. Тем не менее, очередного удара так и не следует, потому что кому-то удалось чудесным образом сдержать Пушкина и Гоголя. Поэтому, может, у Дазая все-таки получится уйти. И ему не придется сильно стараться, чтобы подняться на ноги. Пара рук скользят под его подмышки и грубо поднимают его с земли. Он рад был бы спросить, что за херня, но от двух полученных в голову ударов у него ужасное головокружение, да и алкоголь не помогает. Глаза Дазая не могут сфокусироваться. Как минимум правый… но он различает силуэты убегающих. Гончаров, судя по виду длинных светлых волос… и Фёдор, и Гоголь. Пушкин прямо здесь, кричит и бросается на охранника кинотеатра. Серьёзно… Они сбежали без него. — Вы действительно заслуживаете друг друга, — с улыбкой кидает Осаму русскому и ничуть не удивляется металлическому привкусу крови на языке. — Вы полные отморозки! Только дождитесь копов! Куда, по-вашему, вы попадете? Невероятно! Дазаю так сильно хочется проблеваться, когда он одаряет своей фирменной лучезарной улыбкой трясущего его мужчину. Что за полный бардак. День Дазая, правда, не мог бы стать еще хуже и явно не идет так, как он планировал. Сегодня утром он проснулся, веря в то, что день закончится свиданием с Чуей, а сейчас на него надел наручники другой мужчина — уродливый, — и его волокут прямо в участок, хотя он, по сути, ничего плохого не сделал и оказался сильно избит. Поэтому верно, в какой-то момент Осаму действительно хотел провести немного времени с Чуей, но кто бы ни услышал это и ни решил бестолково исполнить его желание, он всё перепутал. Полицейский, который пришел забрать их с Пушкиным, был совсем не похож на прекрасного копа-новичка. И он не оценил отношение Дазая и то, что от него несёт виски. Конечно, Осаму попытался всё объяснить, но ситуация была не выигрышной для него. Пушкин не помогал: он вопил, как сумасшедший, и достал копа так, что их просто забросили в заднюю часть полицейской машины и прекратили обращать внимание. Теперь у Дазая только одно желание, и поскольку день не может стать еще хуже, он уверен, что хотя бы оно осуществится, но, пожалуйста, пожалуйста, пусть Чуя сейчас будет на патрулировании. У Осаму получилось посмотреть на своё отражение в окно, и у него действительно распух огромный синяк под глазом, который только станет еще хуже, если он не сможет приложить к нему какой-нибудь лёд. Также заметно немного крови, что потекла по его виску и испачкала волосы… в общем, он дерьмово выглядит, и если Чуя увидит его таким, это огорчит копа сильнее всего. Но вот просто есть дни, когда неудача постигает, ударяя снова и снова, даже еще сильнее. У него как раз тот случай, и Осаму никогда не покажет этого на лице, но прямо сейчас ему хочется скрутиться в уголке и накричаться от всей души. У Дазая не получается сделать это, когда он замечает блеск ярко-рыжих волос Чуи в другой части общего помещения, пока его волокут к камерам. Он знает, что молодой коп увидел его — не то чтобы Пушкин привлекал много внимания своим ором, — но нарочно смотрит прямо перед собой. Вовсе нет, Осаму не настолько глупый, чтобы поверить, что от этого он исчезнет из поля зрения Чуи. Дазай просто не сможет этого вынести — посмотреть на него прямо сейчас, когда он, наконец, убедил парня, что не является всего лишь частым посетителем полицейского участка и мелким преступником. В этот раз камеры заполнены, в отличие от той ночи, которую Осаму провел там в одиночестве, и студент внезапно понимает, почему Чуе поставили внеплановую смену. Сегодня вечером полная луна или еще что? Дазай не может вспомнить, но русский отморозок, идущий рядом с ним, кажется, так считает, поскольку он воет, как только оказывается закинут в камеру. В ответ на него рявкает полицейский, который засадил их сюда, после чего они остаются одни в камере. В соседней находятся подозрительно выглядящая женщина постарше и пьяница, который бормочет что-то самому себе; они не обращают внимания на парней. Дазай опирается на холодные прутья и кривится, когда его висок ударяется о твердую поверхность, но прохладное ощущение также приносит сильное облегчение. — Продолжай вот так выть — они, возможно, ошибочно спутают тебя с бродячим псом и усыпят, — дразнит его Осаму, грохоча ударяющимися о прутья наручниками. Он не знает, на самом деле, почему подначивает отморозка, но, возможно, чтобы каким-то образом отвлечься. Дазай действительно сейчас довольно-таки нервный и, как бы сильно ему ни хотелось избежать хлопот, он охотно бы подумал о чем-то другом, кроме того факта, что он продолжает портить всё с Чуей. Во всяком случае, когда дело касается причинения ему боли, судьба более благосклонна прислушиваться к желанию Осаму, поэтому отвлечение ему гарантировано. Пушкин клюет на наживку и замахивается для удара по Дазаю обоими своими соединенными кулаками. Студент легко избегает его и крутится на месте, давая идиоту влететь в прутья лицом. Это не задерживает его ни на секунду, и как только тот снова встаёт на ноги, вспыльчивый русский снова бросается на него. Осаму предотвращает каждую атаку, вытанцовывая вокруг камеры, словно тореадор, целую минуту, пока его резко не останавливает дверь камеры, открывающаяся за ним. Молодой человек резко вдыхает, округляя глаза при виде того, как Пушкин подбирается ближе, и осознает, что они вот-вот столкнутся. Но это так никогда и не случается, потому что кто-то тянет его за воротник и оттягивает в сторону. Сейчас вместо Дазая на траектории русского стоит, упираясь кулаками о бёдра, Чуя, выглядящий чертовски свирепым. Пушкин не продерживается и одной секунды. Накахара хватает его за шею и странным образом выкручивает его руку, из-за чего арестант вопит, прежде чем его бросают на землю. Наверное, коп сделал еще что-то во время своего невероятного трюка в стиле каратэ, потому что клоун, в кои-то веки, не поднимается на ноги снова и остаётся лежать на месте, скуля от боли. Дазай стоит прямо там, его руки висят в воздухе и все еще соединены вместе, а рот раскрыт, пока он смотрит на то, как Чуя отряхивает свою униформу. Затем коп-новичок выпрямляет свой головной убор и поворачивается к Осаму. Словно не он только что вбил кого-то в землю. За последние дни Дазай продумал миллион глупых реплик, которые можно сказать при встрече с Чуей. Некоторые из них — такие же тупые, как известная «это пистолет у тебя в кармане, или ты просто рад меня видеть?». Вместо этого, он не может обронить и слова и лишь ждет в страхе, а его сердцебиение опасно ускоряется в груди. Впрочем, еще одна вещь, которую Дазай бы не предвидел, — это то, как Накахара подходит к нему и подносит руку к его лицу. Это еле различимое, легкое, словно пёрышко, давление вдоль скулы Осаму: кончики пальцев Чуи касаются его кожи, когда он внимательно осматривает рану Дазая. Студент стыдливо отводит взгляд, и он ненавидит то, как нагревается его лицо. То, как от прикосновения Чуи его кожа пылает. Поэтому ладно, может, ему действительно нравится этот коп. И, возможно, Осаму ожидал пощёчины, а не этого нежного прикосновения, но он не скажет ни слова. — Что за херню ты сделал в этот раз? Голос Накахары тихий и немного охрипший в конце. Его пальцы исчезают с лица Дазая, когда он смотрит на него снизу вверх огненным взором. Он действительно кажется разозлённым, но, более того, он также выглядит, словно пытается себя контролировать. Осаму не собирается млеть от этого. Нет. «Соберись сейчас же~!» — Думаю, я вывел из себя кое-кого, — робко объясняет он. Не хотелось бы звучать жалко… но как бы так и получилось. — Ты разве не делаешь это со всеми? — снова спрашивает Чуя тем же голосом и шагает ближе, украдкой бросая свирепый взгляд на синяк, красующийся на правой стороне лица Осаму. У Дазая вовсе не перехватывает дыхание в горле. С чего бы? Осаму настолько сильно выше него. Накахара лишь выглядит немножко крутым, не то чтобы… чёрт, он сексуальный. — Дай мне паузу, — отшучивается Дазай. — Он испортил моё прекрасное лицо. Мой снимок как подозреваемого будет дерьмово выглядеть, это позор. Внезапно Чуя сжимает в кулаке кардиган Осаму спереди и тянет его вниз, чтобы они могли дышать одним воздухом. Во всяком случае, это было бы так, если бы Дазай был в состоянии дышать. Он притворится, что может это делать, без проблем. — Послушай, ты, самоуверенный гадёныш. Тебе очень сильно повезло этим вечером, — шепчет Накахара сквозь зубы, после чего отпускает его так же быстро, как потянул вниз. — Повезло? — спрашивает озадаченный Осаму. — Да, везучий ублюдок. Миноура-сан, полицейский, который тебя арестовал, может, немного рьяный, но справедливый. Видимо, кто-то записал всю эту чёртову хрень на телефон, и ты можешь выйти сухим из воды, если будешь хорошо себя вести и подождешь на… Эй! Кто сказал, что ты можешь подняться! — вдруг рявкает Чуя. Дазай моргает, как идиот. Коп-новичок умолк сам по себе и крутнулся на месте, топая ботинком возле ладони Пушкина. Он снова оборачивается к Осаму с самым мрачным из всех виденных ним выражений его лица, а затем приседает, чтобы ухватить лежащего парня и поднять его на ноги. — Ты остаешься здесь, — рявкает он в сторону Дазая, после чего движется к выходу из камеры, волоча Пушкина с собой, словно это самое лёгкое, что можно сделать. Осаму остается там и стоит, замерев, посреди квадратной площади, где должен быть заключён. — Ты… ты забыл закрыть дверь, — хрипит он, но Чуи уже не видно. К тому времени, как дверь камеры открывается снова — Дазай послушно закрыл её сам — его взгляд потуплен. Не то чтобы Осаму не может спать, ощущая жгучую боль, и в том некомфортном положении, в котором он сейчас: в наручниках и на твёрдой холодной лавке, но он чертовски устал. О, и кто-то пришел забрать отсюда ту старуху, но пьяница все еще бормочет странную чепуху в углу соседней камеры, и это довольно-таки мешает. Кажется, что день тянется целую вечность. Конечно, когда дверь, соединяющая камеры с общим помещением, снова открывается, и Дазай слышит знакомый голос, всё его тело трепещет, а внимание снова обостряется. Сейчас, наверное, уже достаточно поздно, и на лице Чуи виден отпечаток усталости. Молодой коп проходит мимо остальных камер и направляется прямо к его, толкая дверь, чтоб открыть, и сразу же хмурясь, как только осознает, что она незаперта. — Клянусь, я пытался помочь тебе стать более хорошим копом, — объявляет Осаму, поднимая над головой соединенные наручниками руки в знак извинения. Чуя тяжело опускается на скамью возле него. Только тогда Дазай замечает, что тот нёс под левой подмышкой маленькую аптечку. — Ты не думаешь, что я уже и так достаточно разозлён? — слова копа немного грубые поначалу, но затем уголок его губ слегка ползёт вверх, а он сам вторгается в пространство Осаму, ставя между ними аптечку. — Вот, давай помогу. Дазай не понимает до тех пор, пока Накахара не вскидывает вверх руки, хватает его за запястья и тянет вниз, чтобы расположить между их телами. После этого он открывает наручники ключом, который затем прячет в переднем кармане своей форменной рубашки. Осаму чувствует себя и благодарным, и обнадёженным, когда Чуя отпускает его запястья, и он снова может свободно двигаться. — Итак, я видел то видео, умник, — начинает говорить коп-новичок, открывая аптечку. Он извлекает какой-то антисептик, а также чистую марлю и пару бинтов, которые сильно похожи на те, что Дазай носит на своих руках и шее. Осаму следит глазами за осторожными движениями избавленных от перчаток ладоней Чуи. Дазай прочищает горло и решает попробовать самоуверенный подход в попытке перестать думать о непристойных вещах. — Но был ли я запечатлен там с моей рабочей стороны… — Чем ты, блять, думал? — рявкает Чуя, снова сосредоточив внимание на Осаму и зыркая на него со смесью страха и волнения. Самодовольная ухмылка Дазая исчезает в ту же секунду, а его рот слегка открывается от потрясения. Чуя цокает языком, после чего отводит взгляд и льет немного раствора на марлю. — Серьёзно. Всё могло закончиться реально плохо! Это было довольно, блять, глупо — бросать вызов четырём парням, — продолжает Накахара, и вдруг его бёдра прикасаются к бёдрам Дазая, когда он снова очень сильно приближается к нему. Это только чтобы приложить марлю к небольшой ране на виске Осаму. Студент морщится, но это его не сдерживает, и он снова пытается притвориться радостным и гордым. — Я бы сказал, что это довольно круто. Словно я суперски безбашенный, и храбрый, и… — Ты болван, — утверждает Чуя, и взор его голубых глаз перемещается с раны, которую он обрабатывает, на темные радужки Дазая. Их взгляды встречаются, и пульс Осаму снова убыстряется. Сейчас они находятся настолько близко друг к другу, что он может ощутить горячее дыхание Чуи на своей щеке. Возможно, он получил сотрясение во время тех ударов, потому что внезапно у него кружится голова. — И что ты себе думал? Я не могу избить этого парня до полусмерти… я коп! И я бы действительно оценил, если бы ты не распалял мое желание вмазать кому-нибудь! Сейчас Дазай чувствует, словно он вообще пропустил ступеньку, шагая по лестнице. — Чт… подожди. Он ничего не может поделать с тем, как его щёки пылают таким жаром, что это почти больно — и также его висок и глаза, — когда он начинает так ослепительно улыбаться. Но это прямо здесь… Молодой человек ничего не может поделать сам с собой, и это такое хорошее чувство, несмотря на маленькие вспышки боли. — Чуя действительно бился бы за меня? — Заткнись, — огрызается Накахара, но это так не убедительно, и появившийся на его щеках очаровательный румянец говорит красноречивее всяких слов. Дазай отклоняется назад и подносит к своему лбу тыльную сторону ладони в очень драматическом жесте. — Ох, я млею. Сегодняшний вечер — действительно как из плохого фильма, а Чуя — принц, который пришел меня спасти, я… — Я сказал, заткнись, блин, уже! — быстро предостерегает его Накахара, бросая взволнованные взгляды на закрытую дверь, что ведет к общему помещению. Он прижимает марлю к ране Осаму без тени сожаления. Дазай наполовину скулит и, в то же время, хихикает, но снова располагается на своем сидении надлежащим образом. Он не может перестать улыбаться; не смог бы, даже если бы от этого зависела его жизнь. — Из тебя получилась бы дерьмовая принцесса, — спустя какое-то время комментирует коп-новичок. Кажется, он уже закончил с антисептиком и пододвигается ближе, чтобы проверить собственную работу. Так близко снова… — Как считаешь, какой принцессой бы я был? Думаю, Белоснежкой! — охотно продолжает Дазай, когда тот отодвигается обратно на своё место. — Брось. Не могу поверить ни на секунду, что ты хорош в уборке и готовке. Чуя позволяет себе ухмыльнуться, и напряжение в его плечах остаётся лишь воспоминанием. — Ты был бы удивлен, — хвастается Осаму. — Нет, я вполне уверен, что не был бы, — откровенно смеется Накахара. — Нет, ты прав. На самом деле, не был бы, — Дазай присоединяется к нему, чуть поразмыслив. Оба парня прыскают со смеху. Когда они успокаиваются, на губах Осаму красуется улыбка Чеширского кота, и он ощущает себя достаточно смелым, чтобы накрыть своей рукой ладонь Чуи на лавке. — Но я мог бы попытаться. Я имею в виду готовку. Ты мне должен свидание! Коп сразу же сжимается и смущается. — Что за чертовщина! Я не должен тебе ниче… Что ты имеешь в виду под чёртовым свиданием?! Дазай хватает несколько чистых бинтов и начинает разматывать их. — Ну-ну! Ты бросил меня сегодня вечером, и несчастному мне надрала задницу мерзкая банда. Меньшее, что ты мог бы сделать, чтобы это компенсировать, это согласиться на свидание с твоим покорным слугой, Чуя. Румянец на лице Накахары сейчас уже кажется настройкой по умолчанию, и Дазай блаженствует. Возможно, у него есть шанс. Вообще-то, он довольно-таки уверен, что есть… — Тебе следует прекратить приглашать меня на свидания, пока ты в чёртовых наручниках, тупица, — ворчит Чуя сквозь зубы. Он снова смотрит на Осаму, и тот обнаруживает, что ему приходится приложить усилие, чтобы удержать свою улыбку на месте. Студент тоже не гордится тем количеством раз, что он делал это, но нужно же продолжать шоу. — Технически я не в них. Ты позаботился об этом ранее, потому что я свободный человек! — Ты за решёткой, — напоминает Накахара, скрещивая руки на груди в оборонительном жесте. — И за что меня удерживают в этот раз? — певуче растягивает Дазай, наклоняясь к нему без стыда. — Не испытывай меня, есть больше дюжины причин, по которым я могу держать тебя запертым здесь. — О? Осаму не может сдержаться, это становится довольно занимательным и волнующим. Кровь, что проносится по его жилам, закипает, когда он наклоняется даже ближе, и Чуя в этот раз не отодвигается. Дазай вскидывает бровь. — Что это, господин полицейский? Вы хотите держать меня взаперти и в наручниках? Лишь для себя? Это довольно кинково, — мурлыкает Осаму. — Испытываешь мое терпение. Знаешь, ты всё больше и больше упрощаешь возможность своего ареста, — подначивает его в ответ Накахара. Молодой полицейский все еще смущён, но он поддерживает игривость Дазая. Кажется, словно в этот момент они одни в целом мире, и не существует ничего, кроме их плавной беззлобной перепалки и сердцебиения Осаму, что отдаётся эхом у него в ушах. Сейчас он чувствует себя даже еще более смелым и проводит кончиками пальцев по колену Чуи. Коп-новичок не отодвигается. Чёрт, неужели это происходит. Дазай не может воспламениться сейчас, когда он так близок к достижению своей главной цели, не может. Он закусывает свою нижнюю губу даже не для флирта, а потому что чертовски нервничает. Но Накахаре не нужно это знать. — Знаешь, я, по сути, изобрел выражение: «Давай сделаем это, я знаю закон, детка». Это ты меня испытываешь, Чу. Отрыжка. Они были в одиночестве на вершине мира, но есть один, один-единственный звук, который может раздаться и разрушить их маленький жаркий мирок. Один. И это пьяница из соседней камеры, чей рот только что разорвала самая громкая отрыжка, которую Дазай только слышал. Поэтому да, может, камера не была самым романтическим и идеальным местом, но кипящая кровь Осаму — которая, на самом деле, только что застыла — была доказательством того, что у них был чёртов момент и, блять, они только что грязно флиртовали! Но это… — ПРИНИМАЙ ВО ВНИМАНИЕ ЧЁРТОВУ ОБСТАНОВКУ, ТЫ, МЕРЗКИЙ… — выпаливает Дазай, даже не думая, когда срывается на ноги, чтобы наорать на пьяницу из следующей камеры. И что за просчёт это был! Что за плохой сценарий! Как это Осаму оказался в итоге тем, кто играет жалкого персонажа в мучительном телевизионном шоу, где пьяница не только прерывает момент его флирта, но, вообще-то, еще и блюёт за несколько секунд после этого, забрызгав в процессе штаны и обувь Дазая. Чуя слишком поздно хватает его и тянет назад, и Осаму едва осознает, что ударяется спиной о грудь копа. Во всяком случае, осознает не сразу. Он больше сосредоточен на том факте, что сегодня — действительно самый странный день, который он прожил, за многие годы. — Пожалуйста, найди мне отравленное яблоко, пожалуйста, клянусь, я не могу продолжать так дальше. Дазай перестаёт лепетать, когда до него доходит, что сейчас он, вообще-то, опирается на Чую, и у него округляются глаза. Действительно, сменяющаяся череда тех эмоций, которые он сегодня испытал, просто бесконечная, и если он переживет это, оно будет доказательством того, что ничто и никогда не будет достаточно эффективным для того, чтобы прикончить его. — Успокойся, блять, уже, — бормочет Накахара ему в спину; Осаму замечает, как обвились руки Чуи вокруг его груди, и хочет растаять. — Давай найдем тебе одежду на смену и заберем тебя отсюда. — Я… — Дазай в кои-то веки не находит слов. В голосе Чуи снова слышны заботливые нотки, и, возможно, Осаму только сегодня обнаруживает, что является его самой большой слабостью. Не вынести удар в живот или голову. Не быть тем, на кого наблевали. Нет. Это то, как Чуя медленно, но верно теплеет к нему. — Хорошо, — почти шепчет он, идя следом за полицейским из камеры и в последний раз бросая свирепый взгляд на виновника своего провала. Но каким-то образом у него снова легко на душе. Хотя бы немножко. И когда Чуя смотрит на него поверх плеча, чтобы извиняющееся улыбнуться, что ж… всё снова более, чем хорошо. — Уверен, что не хочешь, чтобы я отвёз тебя в больницу? — настаивает коп-новичок в пятый раз, пока возится со шлемом, который Дазай только что ему отдал. — Если Чуя так обеспокоен, он может прекратить быть копом и сделать карьеру медбрата. Я был бы самым лучшим пациентом, — нараспев произносит Осаму, раскачиваясь на каблуках взад и вперед. — Ты был бы чёртовым кошмаром, и я никогда не перестану быть копом! И также мой перерыв скоро закончится, так что я не смогу проверить твоё состояние этим вечером, — добавляет он, бормоча последнюю часть себе под нос. Дазая смешит то, как Чуя продолжает притворяться слишком суровым, чтобы переживать, или все в таком духе, хотя тот упрямо решил, что отвезёт его домой, пожертвовав всем своим перерывом, и продолжал настаивать на том, что Осаму нужно получить медицинскую помощь. — Да, верно. Жаль. Возможно, я заспамлю тебя сообщениями с обновлениями того, как ухудшается моё здоровье, и я приближаюсь к своей смерти, — студент драматично стонет, облокачиваясь на заднюю часть байка Накахары. Да, потому что это именно так. Осаму вне себя от радости, поскольку Чуя взял его с собой на свой мотоцикл, и ему приходилось держаться за него всю дорогу. Каким бы ни был этот день, он также полон потрясающих сюрпризов. — Сделаешь это — и я заблокирую твой номер, — предупреждает Накахара. — Пожалуйста! Ты не посмеешь! А если это слишком мрачно, я могу придумать что-то еще! — ноет Дазай. — Я все еще заблокирую твой номер, если телефон завибрирует более, чем дважды подряд. Теперь, видимо, Чуя собирается вот-вот уехать, судя по тому, как он вертит в руках свой шлем. Но по какой-то причине Дазаю кажется, словно парень оттягивает время. И не хотелось бы понадеяться слишком уж сильно, но… если Чуя хочет провести с ним больше времени, что ж… — Итак. Насчёт того свидания! Я выйду на связь позже на этой неделе. Ожидай звонок в районе… вторника. Ты свободен во вторник? Сердце Осаму дико бьётся в груди. — Я на дежурстве, — отвечает Чуя, и Дазай чувствует себя чертовски самодовольным, когда видит, как плечи парня опускаются, и как по голосу он кажется расстроенным. — Я что-нибудь придумаю, не волнуйся! Просто… знаешь что? Просто ожидай звонка, ладно? Сейчас студент лучезарно улыбается. О, Боже, идеальный план формируется прямо у него перед глазами. Ему лишь нужно немножко продумать это, и… — Тогда не заставляй меня ждать, дерьмовая Белоснежка, — прерывает его ход размышлений и планов Чуя, но Осаму пытается подобрать с тротуара свою упавшую челюсть не от этого. О, нет. Нет, Дазаю точно придется поработать усерднее, чтобы он действительно смог притворяться, что может предвидеть всё. Ему просто нужно будет изучить Чую лучше. В другом случае, он должен был бы предвидеть то, что молодой коп наклонится к нему и быстро коснется губами той щеки Осаму, на которой не красуется синяк. Но прямо сейчас Дазай ни о чем не думает, потому что у него только что произошло короткое замыкание в мозгу. Чуя кажется таким же потрясённым, как и сам Осаму, за исключением того, что он не замирает на месте. Вместо этого он быстро двигается, опуская на голову свой шлем, чтобы спрятать пунцовое лицо, и заводя двигатель байка. И вот так он уезжает в ночь, оставляя Дазая стоять там, словно идиота, с тенью поцелуя на щеке.