Нарисованный рай

Молчаливо смотря в окно, Байльшмидт всеми своими стараниями пытался по пейзажу вычислить куда его везли. Открывающиеся за пыльным стеклом красоты высотных зданий намекали на сердце столицы. «Значит, Москва», — Гилберт расслабился, сладко зевнул, намереваясь оставшуюся часть пути провести в царстве Морфея. Не успел он прикрыть глаза, как «Волга» свернула с главной дороги, развернулась на кольце и помчалась к высоткам. Гилберт ошарашенно уставился на водителя. Иван восседал королем, резко дергая баранку то влево, то вправо, извечно браня непутевых шоферов. Снова поворот, задержка на светофоре, из-за чего в салон посыпались ругательства по типу: «Ну, ты посмотри на них, ели ходят… шевелите ластами, нам ехать надо!» Не спеша тронувшись с места, «Волга» завернула в жилые дома. Россия не реагировал на взгляды пассажира, упорно продолжая крутить баранку, бубня себе под нос всё новые проклятия. — А ты всегда рано встаёшь или сегодня особый случай? — начал разговор Гилберт, когда молчание стало невыносимым. — Тебе ли не знать, что мы все встаем в одно и то же время, — буркнул Россия, смотря строго на дорогу. — Знаю, просто… — он не знал, как закончить начатую мысль. Повисла пауза. — Скучно мне, — всё же нашел что ответить Гилберт. Брагинский пропыхтел что-то про газету в бардачке, заняв себя чем-нибудь до приезда. Байльшмидт зевнул и устроился поудобней в кресле, решив немного вздремнуть. Сон тоже своего рода занятие. Не прошло десяти минут, как «Волга» остановилась. Брагинский отстегнул ремень и вышел из машины. Приехали. — Итак, Гил, сегодня тебе удостоилась честь быть моим личным секретарём. И твоим первым испытанием станет… — Россия завертел головой, подыскивая своему новоиспеченному секретарю задание. — Сделать своему любимому боссу чай. Усевшись в своё потёртое кресло, Иван занялся своими делами, не удосужив гостя небольшой экскурсией, как и любыми другими объяснениями. Байльшмидт, не понимал во что ввязался и с каких пор Россия стал его «любимым» боссом, огляделся в поисках чайника. На улице стоял день, а в кабинете ранее утро или вечер. В помещение три окна, два из которых наглухо занавешено, одно открыто. Солнце освещало лишь стол, за которым сидел Брагинский, остальная же часть кабинета оставалась в полумраке. Байльшмидт раздвинул занавески, но света от этого больше не стало. Соседнее здание глушило солнечный свет. Потому-то Иван никогда не раздвигал занавески на последних окнах. В комнате всё же стало чуточку светлее. Пузатый железный чайник быстро нашелся в углу на потертом коричневом подносе. На нем же стояло несколько перевернутых стаканов с узорчатыми подстаканниками. Сахарницы не было, как и нарезанного тоненькими колесиками лимона. В плоской миске, на самом дне, осталось немного засахаренного мёда. «Значит, без сахара», — ухмыльнулся Гилберт, подавая своему «любимому» боссу чай. Опираясь на личный опыт, Байльшмидт заварил Брагинскому ромашковый чай: снимал стресс, успокаивал нервы, тонизировал, что помогало улучшить работоспособность, а главное он сам по себе сладковатый и только сумасшедший положил бы в него сахар. Ромашковый чай приятно пить с ложечкой мёда. Полезно, да и Брагинский любил сладкое, раньше, по крайне мере. «Ароматный горячий ромашковый чай — это классика», — мысленно пропел Гилберт, надеясь, что не ошибся с мёдом. Иван сделал глоток, поморщился и погладил стоящего рядом секретаря по пояснице. — Вкусно. Ты справился со своим первым заданием. Готов ко второму? — заметив недовольный взгляд своего нового секретаря, Иван тут же одёрнул руку. — Прости, привычка. Если мне кто-то и приносит чай, то только девушки. Взяв со стола какую-то папку с документами, Россия, раскрыв её, мельком просмотрел материал, затем передал её Гилберту. — Отнеси Большому боссу. Надеюсь, помнишь, где его кабинет? — в голосе звенела тревога, от чего секретарю стало не по себе. В задание явно присутствовал какой-то подвох. С сомнением взяв папку, Гилберт провел пальцем по приклеенной к лицевой стороне бумажке с наименованием. Он не разобрал написанного на ней, но почерк красивый, прямо, как у брата. Прижав папку к груди, Байльшмидт выскочил из кабинета, слыша эхо сердца. Голову заполнили кровавые воспоминания. Байльшмидт давно смирился со своим поражением, но смирился ли Людвиг?.. Где он сейчас? Всё ли с ним в порядке?

***

Гилберт, получив очередную порцию похвалы, растянул губы в кривой улыбке. Россия пригласил его в столовую. На голодный желудок соображалка работала плохо — необходимо срочно подкрепиться. — Ну что, боец невидимого фронта? Война войной, а обед по расписанию. Пошли, угощу тебя, а то вон, — Иван ткнул его пальцем в живот, — исхудал весь. Гилберт не успел вставить и слово, как на стол поставили два стакана компота, большую тарелку картофельного пюре, в отдельной же тарелке находились свиные котлеты. Иван окинул секретаря непонимающим взглядом, в то время как тот удивленно смотрел на еду. — Что такое? Если не хочешь толчонку могу принести тебе щи. Себе же Россия взял как раз таки щи, без всяких излишек, и компот. — На тебя, между прочим, кухарочка наша, Танюшка, глаз положила. Спросила меня: «Кто это с вами, Иван Васильевич? Тощенький такой». Я ей только имя сказал, так она заохала, заахала и двойную порцию тебе выдала. Отъедайся, пока можешь. — Спасибо, — довольно ухмыльнулся Гилберт. Ему прельщало внимание со стороны женского пола. Попав в советскую клетку он боялся растерять весь свой природный шарм и обаяние. Но нет. Обаяние и шарм всегда при нём, даже в самые тяжелые жизненные моменты. Байльшмидт с аппетитом приступил к еде, лишний раз убедившись в пользе природной красоты. Если бы не она хлебал бы тогда щи на пару со своим «боссом». Заметив знакомого, Брагинский подошел поздороваться. В тот же момент к Гилберту, одиноко дожевывающему котлетку, подсела одна из кухонных помощниц. — Здравствуйте, я — Таня. Может, вам компотика подлить? — робко спросила она, поглядывая на пустые стаканы. Симпатичная молодая, даже слишком молодая, как отметил для себя Байльшмидт, девушка в белой косынке, из-под которой спадал на лоб кудрявый светлый локон. Небольшая полнота нисколько не обезображивала её образ, а даже наоборот. Она ей шла, делала старше. Но опытный глаз такими иллюзиями не обманешь. Девушке едва ли исполнилось двадцать пять. — Можно я буду звать вас Гришей? Гилберт подавился котлетой. Многое ему довелось слышать от женщин, очень многое, но такого, до сего дня, он ещё не слышал. — Я, прошу прощения, если вам дико и сложно это произносить, но, фройляйн Татьяна, у меня гордое немецкое имя и мне будет очень неприятно, если вы решите его видоизменить. Кухарочку испугали резкие слова незнакомца, в то же время введя в ступор. Иван Васильевич представил своего товарища именно Григорием, уточнив, что тот его помощник. Забрав пустую посуду, Татьяна удалилась. Гилберт раздраженно цыкнул. Он не хотел обижать столь юною особу, но всё равно обидел. Сильно обидел. Кухарочка проскользнула меж столов, поставила компот, обронила слабое «извините» и удалилась на кухню. — Ну что, поел? Наелся? Готов работать? — радостно пропел Иван. — А чего компот не пьём? Танюшка готовила, старалась, а ты её так обижаешь. Брагинский осудительно поцокал, щелкнув ногтем по стакану. — Пошли уже, — буркнул секретарь, ступая впереди своего босса. Вернувшись в кабинет, Россия принялся разгребать завалы бумажной работы. Гилберт бегал туда-сюда с документами, заваривал боссу чай и советовал какой галстук лучше надеть на завтрашнюю встречу. Домой они вернулись к ужину. После еды все как всегда разбрелись по комнатам. На сей раз Иван не позвал к себе Гилберта, но намекнул, что тот, если заскучает, может зайти к нему. Байльшмидт понял намёк, но в данный момент ему хотелось поскорее уединиться. Дурные мысли никак не давали покоя. Обычно в голову лезло прошедшее, приносившее с собой букет постыдных воспоминаний. Приходилось прятаться от него в настоящем. Но не сейчас. Байльшмидта преследовали события прошедшего дня, медленно уходящие в недалёкое прошлое. Странные и несколько вульгарные действия со стороны Брагинского никак не выходили из головы. «Брагинский просто ошибся» — слабое утешение в которое хотелось верить, но не получалось. Гилберта невозможно было спутать с девушкой. Такого не удавалось даже вдребезги пьяному Франциску, любившему распускать руки во все стороны. Подобное он вытворял как в пьяном, так в трезвом состояние. В последнем куда чаще. «Горячий парень», — восхищенно вздыхал Антонио, для которого на всём свете не было никого дороже мелкого итальянца. Перевернувшись на другой бок, Гилберт зажмурился. Воспоминания о друзьях вгоняли в тоску. Слыша монотонное тиканье часов, Гилберт расслабился, задышал ровнее и вскоре заснул.