Ничего святого

В комнате вспыхнул свет. Хосок замер, так и держась за пуговицу на джинсах. Он раньше думал, что «прошиб холодный пот» — это такое литературное выражение, просто слишком приукрашенная действительность. Но в этот момент по его спине действительно заструился ледяной пот. Он заморгал, привыкая к свету, старательно не глядя на стул посреди комнаты. — Где ты был? — от этого сухого спокойного голоса Хосоку было хуже, чем от криков. Он опустил голову, уставившись на носки её домашних туфель — мягких матерчатых серых лодочек. — Посмотри на меня и ответь: где ты был? — вопрос она произнесла почти по слогам. Хосок нерешительно поднял глаза. У матери было лицо средневекового инквизитора — холодное, без гнева. — Я жду. — Я… я… — ему словно не хватало воздуха. Хосоку неловко было стоять перед ней с голым торсом, он не мог ни о чём больше думать, остро чувствуя потребность прикрыться. — Ну? — Я… не мог уснуть и вышел прогуляться. Хосок ненавидел врать, тем более матери в лицо, но лучше замаливать этот грех, чем сказать правду. В душе ещё теплилась крохотная надежда — может, пронесёт. — Через окно? — одна бровь поднялась вверх. Несмотря на поздний час — около двух часов ночи — Ходжин выглядела так, что можно было принимать гостей. Серый халат из плотной ткани закрывал её от шеи до пяток, мягкими складками лежал на худых ногах, а тёмные блестящие волосы, обычно сплетённые в тугие косы, обрамляли лицо крупными локонами. — Н-не хотел никого будить. — Тогда почему Чонгук тоже не ночует сегодня дома? И гулял ты почти четыре часа к ряду. Под дождём. — Мам… — Где вы были? — Один друг… друг пригласил нас на своё выступление. — Что? — такого ответа она явно не ожидала. На её красивом, ещё молодом лице впервые за время разговора отразились эмоции — лёгкий шок пополам с брезгливостью. — Что это было за выступление посреди ночи? — Выступление в… в клубе. Но там не было ничего такого, мам! Мы посмотрели, как он выступает и сразу ушли. — Не нужно передо мной оправдываться, Хосок. Я вижу факты. Я не стала будить отца, у него завтра много дел, но утром он узнает о твоём поведении. А пока ты провинился и… — она поднялась со стула, — …ты знаешь, что должен делать. Переодевайся, я жду внизу. Дверь закрылась, и Хосок, словно во сне, машинально стянул с себя джинсы, надел пижаму и побрёл по тёмному коридору. Он медленно спускался по лестнице в темноту, и мягкие, покрытые ковролином ступеньки казались ледяными камнями средневековой темницы. Холод иглами пронзал его голые ступни, внутри всё тряслось, как у испуганного зайца. Страх, будто червь, скручивался у него в животе. Ходжин ждала у конца лестницы, горело несколько маленьких жёлтых лампочек, свисающих с потолка на длинных шнурах. Мама откуда-то из складок халата вынула ключ. Послышался щелчок, когда она повернула ключ в замочной скважине, но для Хосока он прозвучал оглушительным скрежетом. Невысокая дверка чулана под лестницей распахнулась. Руки у Хосока мелко затряслись, но он вошёл внутрь без единого слова возражения. — Я вернусь утром, помолись и подумай, — как всегда сказала мать и заперла за ним дверь, будто стальную решётку тюрьмы. Теперь Хосок упирался макушкой в низкий потолок, хотя когда-то в детстве, даже встав на цыпочки, он лишь кончиками пальцев касался шершавых крашеных досок. Интересно, прислал ли Юнги смску, как обещал? Наверное, позабыл, как только они расстались. В детстве Хосок часто проводил в чулане по часу или два в день, стоило матери углядеть, что он непослушен или недостаточно усерден во время молитвы, или слишком разыгрался с другими детьми. Иногда они проказничали вместе с сестрой, и тогда её запирали в прачечной в подвале, но ему неизменно доставался пыльный тёмный чулан. Хосок присел на скрипучие половицы, привалился спиной к стене, на которой знал каждую трещинку, каждую неровность, обнял колени. Он давно тут не был, может, год или больше, но ничего не изменилось. В темноте Хосок не видел ни своих рук, всё также дрожавших, ни ног. Он чувствовал себя призраком, прикованным к месту смерти. Воздух был затхлый и тяжёлый, будто он всасывал саму тьму. Хосок был сгустком чувств, собранным из страха, ненависти, зависти. Ведь последние недели он только и делал, что врал, ненавидел и… и думал всякое о Юнги. И остро отчаянно, до горячих солёных слёз, что жгут глаза, завидовал Давон, которая так часто сбегала из дома и ни разу не попалась. Но мама заперла его за дело, она была права: он плохо себя вёл, он не должен был потакать Чонгуку. Хосок знал правила и нарушил их, поэтому не мог жаловаться на наказание. — Я согрешил и должен понести повинность. Я должен думать о грехе и молиться. Не следует мне, рабу Божьему, роптать и сомневаться в своих родителях, потому что над всеми Бог — родитель человечества. И найду утешение в вере, как находят все верующие, — шептал Хосок, стоя на коленях, сложив руки в молитве. Но это были не его мысли, не его слова — а мысли и слова его матери. — Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них. Хосок повторял и повторял слова из писания, пока колени не онемели, пока пальцы на руках и ногах не закоченели. Он мелко трясся, но не останавливался. Слёзы катились по щекам, оставляя солёные дорожки, с глухим звуком падали на пол. Ещё молитва, и ещё, он шептал и шептал, в горле стало сухо, язык царапал нёбо, как наждак. — Да не завидует сердце твоё грешникам, но да пребудет оно во все дни в страхе Господнем. Острая боль от коленей поднималась всё выше и выше, судорогой сводило бёдра, скручивался узлом живот. Он раскачивался из стороны в сторону, как тонкое деревце на ветру, но продолжал бубнить молитву круг за кругом, сбившись со счёта. В конце концов, Хосок упал на пол, под щекой оказалась холодная лужа. В крохотном чулане он мог лежать, только свернувшись клубком. Под дверью была небольшая щель. Если его наказывали днем, то сквозь неё просачивался тоненький тусклый лучик света. В детстве, устав плакать и стучать в запертую дверь, он так же ложился и вглядывался в эту щёлку. Иногда мимо проходила мама, и он слышал шуршание её домашних туфель. А если никого не было дома (родители уходили по делам церкви, а домработница — в магазин), то Давон садилась у двери, почти закрыв собой щель, и говорила с ним, рассказывала что-нибудь. Или она тоже ложилась на пол, и тогда Хосок мог видеть кусочек её щеки и глаз. — Гневливый пусть терпит наказание… — пробормотал Хосок и вздохнул, на грудь будто опустился могильный камень, никого ближе сестры у него нет. — Хосок. Сначала ему показалось, что это просто у него в голове, что он начал сходить с ума в этой густой, чернильной темноте. Но шёпот повторился: — Хосок, это Давон, как ты там? — Привет, — прошептал он в ответ. — Тебе не стоило приходить, если мама увидит… — Ничего, разве нам впервой сидеть в чулане да в прачечной? Спят все, никто нас не застукает. — Давон… — Не беспокойся обо мне, младший братишка, лучше скажи, где был? — Я… — он видел через щель кусочек её пижамы. — Я был с Чонгуком в клубе «Провокация», там был рэп-баттл. — Ого! — еле слышно присвистнула Давон. — Неужели ты пошёл по кривой дорожке, святоша? Не верю. — Я был там ради тебя. — В смысле? Я никогда не бывала в «Провокации», даже не знаю, где это, — она вдруг совсем как в детстве тоже опустилась на пол. Хосок почти не видел её лица, но глаз казался встревоженным. — Там был Намджун… — РэпМон? Серьёзно, ты ходил на выступление Рэп Монстра? — Угу. — Ну и как? — тихо хихикнула Давон. — Как тебе современное искусство? Хосок со всей силы ущипнул себя за ногу, потому что нельзя думать о Юнги! Нельзя вспоминать его агрессивный рэп и потом мягкий, тёплый голос под дождем. Хосок сморгнул слезу и прошептал сдавлено: — Ничего. — И зачем тебе понадобился Рэп Монстр? Хочешь взять пару уроков и сбежать из дома с концертами? — Нет, — он слабо улыбнулся. — Узнавал про твоего парня, про ЭрДжея. Хотел понять, что он за человек. Зачем он тебе? — Про ЭрДжея? Он не мой парень, братишка. Ходжин постояла около лестницы, сжимая в пальцах стакан с водой. Силуэт лежащей комочком на полу Давон, вырисовывался на фоне белой кафельной плитки, фонарь в саду отбрасывал голубой блик на её чёрные волосы. Она что-то шептала брату, касаясь двери чулана тонкими пальчиками. Ходжин вздохнула и пошла наверх. — Правда? — Конечно, я никогда бы не стала встречаться, а тем более спать с кем-то вроде него. Мы просто тусуемся вместе. — Тогда кто? — Я не ищу ничего такого, Хосок-а, мне просто нравится веселиться. — Давон… — Прости, я пойду, хорошо? Прости… — Давон! Сестра ушла, вновь Хосок остался один на один со своими мыслями. Он не мог от них скрыться, не мог просто вытряхнуть всё из головы. Демоны окружали его, шипели, шептали, насмехались. Мин Юнги никогда не посмотрит на такого, как ты. Твоя семья никогда не примет такого, как ты. Если Давон узнает о том, что тебе снится, то никогда больше не взглянет на тебя. Ты грешник, ты сгоришь и станешь лишь пеплом. Хосок не мог от них отмахнуться, потому что всё было правдой. И демоны с лицами его близких кружили над ним, будто хищные птицы. Они презрительно посмеивались, переглядывались. Хосок свернулся в комок, закрыл лицо руками, зажмурил мокрые воспаленные глаза. Тело сотрясалось в беззвучных судорогах. Наверное, он всё же уснул. И когда в следующий раз открыл глаза, солнце уже заливало тесную каморку сквозь распахнутую дверь. Из кухни раздавались привычные утренние звуки: звенела посуда, что-то шкварчало со сковородки, звякнула рисоварка. Мама как всегда ровным, не по-утреннему бодрым голосом руководила происходящим. Хосок, стараясь никому не попасться на глаза, прошмыгнул по лестнице и заперся в ванной. После ночи на полу казалось, что всё тело превратилось в один большой синяк. Хосок, избегая смотреть в зеркало, сбросил одежду и полез в душ. Все мышцы ныли и жаловались, будто он бежал марафон. — Дорогой, — Ходжин деликатно постучала, — не задерживайся, мы с отцом ждём тебя внизу. Горячая вода смывала слёзы в водосток. Лёгкое, звенящее чувство, оставленное Юнги, так же утекло в трубу, не осталось ни капли. Маленький несмелый огонёк счастья затух. Когда он спустился вниз, то отец не улыбался, как бывало по утрам. На лбу у него проступила длинная глубокая морщина. Видимо, мама уже успела рассказать о том, почему Хосок провёл ночь в чулане. Ходжин быстро и ловко расставила по столу тарелочки с гарнирами, пиалы с рисом, бокалы с водой. Давон всё так же ела в своей комнате, поэтому Хосок взял за руки только отца и мать, привычно склонил голову. — Благослови, Господи, нас и эти дары, благослови тех, кто их вырастил, принёс и приготовил и научи нас делиться хлебом и радостью с другими через Христа, Господа нашего. Аминь. Завтрак прошёл в молчании, так же в тишине мама убрала всё со стола. Затем вернулась и присоединилась к ним за пустым столом, застеленным белой льняной скатертью. Отец положил руки на стол, переплёл короткие толстые пальцы. Хосок впервые заметил, что в его аккуратной коротко стриженой бородке появились седые нити. — Мама рассказала мне о твоём побеге. Хосок кивнул. — И рассказала, что ты уже был наказан, но, считаю, этого было недостаточно. Одной ночи раскаяния не хватит для того, чтобы окончательно отбить у тебя желание… — отец поколебался, подыскивая выражение, — желание шататься по злачным местам. Это прозвучало как реплика из фильма сороковых годов, и Хосок рассмеялся бы, если б с дрожью не ждал своего наказания. — Слышал, ты участвуешь в школьном фестивале. — Д-да, — сердце бешено заколотилось. Нет, нет! Только не фестиваль, только пусть отец не лишает его фестиваля. — Правильно было бы посадить тебя под домашний арест и не пускать на всякие школьные развлекушки. Хосок вцепился в край стола и весь подался вперёд. А отец так и сидел, сцепив пальцы и глядя только на них. Брови ходили вверх-вниз на морщинистом тёмном лице. — Но это хорошее мероприятие, для школы и твоей характеристики будет лучше поучаствовать. И раз уж ты поёшь со сцены в школе, то также должен будешь выступить и на благотворительном вечере для церкви. — Н-но… в хоре есть гораздо более сильные певцы, я даже не солист… — Хосок ненавидел эти сборища толстосумов, которые делают вид, что им есть дело до бедняков. Они просто хотели себе дешёвый билетик в рай, гарантию того, что там, наверху, за них замолвят словечко. — Поэтому петь будешь вместе с этим новичком… с Чимином. — Отец… — Либо на обоих, либо нигде. Таково моё решение, смирись. Хосок посмотрел на мать, которая за весь разговор не проронила ни слова, но она даже не двигалась, замерла на стуле, очень прямая, очень строгая. Сухое худое лицо не выражало никаких чувств. Хосок покусал губу изнутри, жалея, что рядом нет Давон, чтобы она подмигнула или сочувственно сжала его руку по столом, как бывало не раз. — Хорошо, отец, — проронил он, склоняя голову. — Отлично, — настроение отца тут же резко улучшилось, длинная морщина на лбу разгладилась, будто он разобрался с очень трудным и неприятным делом. — Отлично! Пора по делам. Идём, Ходжин! До вечера, сын. Хосок кивнул и поплёлся собирать сумку в школу. В его комнате на письменном столе валялся забытый мобильный телефон и отчаянно сигналил, что почти сел. Хосок воткнул зарядное устройство, и тут его будто током ударило. Юнги! Сообщение от Юнги! Он обещал написать. Хосок судорожно набрал код и стал вчитываться в строчки: «Я дошёл до дома, всё хорошо. А как у тебя?» «Всё хорошо? Ты дошёл? Родители тебя не застукали?» «Наверное, ты уже спишь, так? Прости, если телефон звенит и мешает тебе спать» «Я… рад, что ты мне доверился. И рад, что ты узнал и мою тайну тоже» «Спасибо… за сегодняшний вечер» Хосок плюхнулся на кровать, та недовольно скрипнула, и приложил руку к груди. Под ладонью бешено бухало сердце, гораздо сильнее, чем при разговоре с отцом. Он сжимал телефон так сильно, что у того по экрану побежали круги. Хотелось плакать и петь… плакать и петь. В душе у него не осталось ни капли раскаяния, всё оно засохло солёной коркой на полу чулана. Хосок был эгоистично, пошло счастлив, лишь увидев сообщение от Юнги! Дрожащими пальцами Хосок набрал сообщение: «Всё нормально, мама меня застукала, но этого ничего». Палец замер в миллиметре от кнопки «отправить», Хосок поколебался, всё стёр и набрал заново: «Рад, что ты хорошо добрался, у меня тоже всё нормально. Увидимся в школе» Он вскочил с кровати, походил по комнате и снова всё удалил. «Я попался, но этого ничего. Здорово вчера было» И это сообщение кануло в небытие. — Хосок, ты опоздаешь! — послышался голос мамы с первого этажа, через пару секунд он услышал, как открываются двери гаража — родители уезжали по делам. Хосок сунул телефон в карман и, забросив рюкзак на плечо, поспешил вниз. Он крутил педали и думал, останавливался на светофоре и думал, ехал вдоль реки, здоровался со знакомыми бабульками и думал, думал, думал. Когда думать уже стало невыносимо, впереди замаячила сгорбленная спина Чонгука. Хосок нагнал его и помахал, тот лишь кивнул в ответ. В утренних, ещё ласковых лучах солнца лицо друга напоминало варёную морковку — помятое, вялое, неопределённого цвета. — Ты как? — Будто меня пожевали и выплюнули прошлой ночью. Никогда, — Чонгук посмотрел на Хосока, под глазами залегли тёмные круги, — никогда, слышишь, не пей с Намджуном! Он просто монстр. — Я знаю, — рассмеялся вдруг Хосок. — Он Рэп Монстр! — Не смейся, я серьёзно. Не помню, во сколько пришёл домой. Не помню даже, как пришёл домой, — у него вдруг лицо позеленело, и лоб заблестел от испарины. Чонгук задышал через рот, подавляя приступ тошноты. — Никогда больше не буду пить. — Не зарекайся, — усмехнулся Хосок, а друг, сгорбившись, повис на руле велосипеда. — Все так говорят, а потом… — Тебе-то откуда знать, пай-мальчик? Хосок пожал плечами и поднажал на педали. Мобильник, будто живой, ткнулся ему в ногу, напоминая о так и не написанном сообщении. — А ты как? Родителей не разбудил? — Нормально, — Хосоку вовсе не хотелось рассказывать о своей ночи, тем более каждое воспоминание отдавалось болью в плечах и спине. — Всё в порядке. — Ну и хорошо, — Чонгук вдруг резко остановился и соскочил с велика. От спазма его согнуло пополам, рвота потоком полилась в траву. Хосок остановился, старательно глядя в сторону и стараясь игнорировать звуки. — Езжай, не жди, — просипел Чон и снова согнулся, опёршись рукой о дерево. Хосок помялся, а потом достал мобильный и присел на лавочку неподалёку. «Прости, ты угадал, я сразу уснул, как добрался до кровати. Чонгук пил всю ночь и теперь его выворачивает в парке под дерево. Я тоже рад, что у нас есть общие тайны…» — Хосок подумал ещё немного и написал: «…Если есть Рэп Монстр, то кто же тогда ты?» В этот раз, чтобы снова не передумать, Хосок сразу нажал: «Отправить». Ответ пришёл меньше, чем через минуту: «Чонгук пил с Намджуном, да? Он что самоубийца? Думал, все в курсе, что хёна перепить невозможно. А на счёт имени… может быть, RapGod?» Хосок негромко рассмеялся, и смех отдался болью в рёбрах. Чонгук, наконец, отошёл от деревьев, шумно дыша через рот. — Почему нельзя просто взять и сдохнуть? — Потому что мы уже опаздываем в школу, — Хосок поднял свой велосипед и снова покатил вперёд. — Твоя бодрость бесит, — буркнул Чонгук, вновь повисая на руле. А Хосок и сам не знал, почему, несмотря на ночь в чулане, несмотря на слёзы, боль во всём теле и обещание выступать на церковном празднике, он не был ни разбит, ни несчастен. Наоборот, настроение было самое радужное. Они въехали на территорию школы, привычно припарковались, и Хосок поспешно уставился в телефон и стал набирать ответное сообщение. Чонгук постарался заглянуть ему через плечо, за что тут же получил локтем в бок. — Кому ты там всё строчишь? Девчонке? — С чего ты взял? — краснея до ушей, возмутился Хосок и прижал телефон к груди, будто друг мог просверлить его взглядом. — Да ты всё время лыбишься, как идиот, вот я и подумал: не красотка ли Дженни тебе пишет? — Ты, вроде, говорил, что она жаба. Или нет… рыбёшка, ты говорил, что она сушёная рыбёшка. — Ну, может, и говорил, а ты тему-то не переводи! С кем ты там не можешь перестать смситься? — Не твоё дело. — Как грубо! — Отстань, — Хосок запихал мобильник во внутренний карман, подальше от загребущих лап Чонгука. Они дружно кивнули дежурному учителю на входе и вошли в класс уже со звонком. Хосок занял привычное место у окна, но в этот день его мало интересовало то, что происходит на спортплощадке. Весь день он под партой щёлкал по кнопочкам на экране, чтобы после вновь ощутить вибрацию очередного сообщения. Писать текст на экране буква за буквой было и вполовину не так страшно, как поднять голову и встретиться взглядом с тем, кто писал ему смски. Хотя Хосок и ощущал на себе его взгляд, реальный как прикосновение ладони к щеке. «Хочу, чтобы ты пришёл на моё сольное выступление» «Уверен, это будет просто нечто» «Считай, что ты на него приглашён. Хотя для него ещё нет ни даты, ни времени, ничего. Есть только моё желание» Хосок по обыкновению устроился в широких раздвижных дверях спортзала, оставаясь как бы наполовину внутри, а наполовину на улице. На коленях лежал альбом, к которому он так давно не возвращался. Волнения последних дней, а вернее недель, выбили его из привычной колеи. Он будто нёсся кувырком под горку, не в силах ни остановиться, ни свернуть. В траве неподалеку стрекотали кузнечики, птицы переругивались в кронах деревьев. Карандаш скользил по бумаге без особого смысла, под ним появлялись неизвестные цветы — целая поляна — деревья и, конечно, лицо, которое он знал лучше всех на свете. Хосок мог представить его, лишь закрыв глаза. Рука сама выводила знакомые черты, без понукания, без усилий. — Снова рисуешь? — Дженни, скрестив худые ноги, устроилась напротив, точно как он, прислонившись к дверному косяку. Хосок моментально прижал альбом к груди. — Не пугайся, я больше не буду подглядывать. Хосок молчал, кроме репетиций он с ней никогда не разговаривал. Они учились в одном классе, но Хосок явно не входил в ближний круг школьной красотки. К Дженни вообще было трудно подступиться, вокруг вечно вилась какая-то свита. Хосок даже огляделся: нет ли кого-то из них в округе. Удивительно, но Дженни была одна. — Слышал, я хочу в следующем году стать менеджером команды? Вот, пока на подхвате у онни, — она махнула в сторону девушки, сидевшей в дальнем углу спортзала и быстро что-то писавшей в пухлом блокноте. — Буду ездить с ними на соревнования и всё такое. — Зачем? — Ну, — она смущённо повела плечиками, — я ведь только в этом году перевелась и никого здесь не знаю. Такой, как я, сложно заводить друзей. — Такой как ты? То есть красивой, высокой, стройной? Да вокруг тебя постоянно кто-то крутится, — фыркнул Хосок, и тут же прикусил язык. Ему-то какое дело, кто там вьётся вокруг этой банки с мёдом? Дженни смутилась ещё больше, спрятала покрасневшие щёки в ладонях. — Я имею в виду настоящих, не просто тех, кто думает, что рядом со мной им быть… выгодно… или престижно. Будто я не человек, а… — Кубок? — Да! Да, именно, — она подалась вперёд, почти уткнувшись носом ему в грудь. — Просто почётный приз, понимаешь? — Угу. А при чём тут баскетбольный клуб? — Может, так они, — она кивнула в сторону парней на площадке, — смогут узнать меня! Настоящую меня, а не просто девчонку в короткой юбке. — Не проще ли было выбрать какой-то женский клуб? Книжный там или кулинарный? — Ну, — Дженни кокетливо улыбнулась, — с парнями мне всегда везло больше. В её эгоизме, в её непоколебимой уверенности в себе была какая-то детская непосредственность. Хосок невольно улыбнулся. — Кстати, почему ты не занимаешься баскетболом? Ты ведь высокий и… выглядишь довольно спортивным. — Спорт не моё, — Хосок отвернулся от Дженни, уставился на площадку. Стоило ей обратить на него внимание, как Хосок тут же вернулся в свою ракушку. — Правда? А я думаю, у тебя бы получилось. Чон, не поворачиваясь, покачал головой. А Чонгук заметил его взгляд, сделал ловкую передачу и показал двумя пальцами знак V. — Может, сходим куда-нибудь после тренировки? — Что? — такого Хосок точно не ожидал. — Я говорю… — тут прозвучал пронзительный свисток, заглушив окончание фразы. Хосок будто только этого и ждал, подскочил и направился к ребятам, столпившимся вокруг тренера. — Сегодня неплохо играли в защите, но в нападении ещё работать и работать. Всё ещё не можете нормально разыграть схемы, поднажмите, ребята, до соревнований осталось мало времени. Тренер сделал жест рукой, и все расслабились. Менеджер подошла с целой охапкой полотенец и бутылок воды. Зашипели откручиваемые крышки, парни загомонили устало, даже смеялись глухо, коротко. Хосок остановился в двух шагах, не зная можно ли уже окликнуть Юнги или ещё рано. — Привет, — Мин сам его заметил. Его мятные волосы прилипали ко лбу, по шее скатывались капли пота. Юнги повесил полотенце на шею, схватился за два конца и неловко спросил: — Ты здесь? — Я здесь, — Хосок вдруг смутился, посмотрел себе под ноги. — Я хотел… думал, может… — Хосок, — между ними змейкой втиснулась Дженни, — так что? Идём? — Куда? — сглотнул он, неожиданно испугавшись её настойчивости. Что этой девице надо? Может, ей нужен новый скальп в коллекцию? — Прогуляться, проводишь меня до дому. Или ты уже передумал? Кто-то сболтнул, что Хосока ни разу не видели с девушкой и теперь она хочет взять неизвестную высоту? В прошлый раз она клеилась к Юнги. Или ему показалось? Через него, Хосока, хочет добраться до Чонгука? — Я… э-э… — О, так у вас планы, — лицо Юнги стало непроницаемым, вся расслабленность пропала. Он как-то странно дёрнул головой. — Я тогда не буду мешать. — Юнги… — До завтра, ребята, веселитесь. — Идём, — прохладные пальчики Дженни оказались в его ладони, и она уже тянула Хосока прочь из спортзала. А он с тоской смотрел в удаляющуюся очень прямую спину Юнги.