Ничего святого

Когда они вышли за ворота школы, Дженни всё ещё держала Хосока за руку. Он не сопротивлялся, по сути ему было всё равно, что она сжимает его ладонь, заглядывает в лицо, задаёт какие-то вопросы. Наверное, Юнги обиделся, думал Хосок, целый день они только и делали, что переписывались, а тут оказывается, что у него чуть ли не свидание с Дженни. Юнги точно обиделся, даже спина у него была обиженная. Теперь не позовёт больше на своё выступление. Горькое неясное разочарование поселилось в груди, мешало вдохнуть глубоко. — … жареных креветок? — Что? — Хосок вдруг понял, что они остановились, и Дженни спрашивает его о чём-то. Ничуть не смутившись, она повторила: — Может, зайдём в ресторанчик, — тонкий пальчик указал вывеску через дорогу, — поедим жареных креветок с рисом? — Прости, у меня ещё дела… — Но я ведь отпустила водителя, — Дженни надула губы, — ради тебя. Я думала, мы пообедаем, прогуляемся. Ты не хочешь? — Прости, я не… — Я приглашаю тебя на свидание, а ты отказываешься?! — Свидание?! Я, правда, занят. Дженни, послушай… — Любой другой был бы счастлив! — Разумеется, но… — Я могла кого угодно пригласить, но выбрала тебя, понимаешь? Ты ведь так смотрел на меня! Я тебе не нравлюсь?! Её глаза как по команде наполнились хрустальными слезами. Хосок испугался — теперь придётся её утешать. Нижняя губка затряслась, две слезинки красиво скатились по круглым щёчкам. — Не плачь, пожалуйста, — Хосок неловко взял её за плечи и легонько встряхнул. Голова у Дженни дёрнулась, как у куклы, и девушка почти зарыдала, метнулась к Хосоку, обвила тонкими ручками его талию. — П-почему-у? — глухо провыла она, зарываясь носом в его рубашку. — Почему-у ты не хочешь… не хочешь…? Что именно не хочет, он так и не услышал. Очень медленно, нерешительно Хосок погладил её по голове. Раньше он не замечал, какие у неё красивые волосы — густые, блестящие, лежат на плечах тяжёлой волной. Интересно, они от природы такие или это заслуга специалистов по… волосам? Дженни думала, что он смотрел на неё, решила, что нравится ему. И потому позвала на свидание, а он и не понял. И что… что тогда это всё значит? — Дженни, прости, я вовсе не против с тобой пообедать. — Правда? — рыдания мгновенно стихли, она посмотрела на Хосока снизу вверх. Глаза слегка опухли, и личико раскраснелось, но осталось таким же красивым. Дженни смешно, как кролик, шмыгнула носом. — Но не сегодня. Рот у неё снова поехал в сторону. Но Хосок вдруг неожиданно даже для себя взял её лицо в ладони, сжал так, что девушка стала похожа на мультяшную рыбку. — Не плачь, хорошо? Не плачь! — Дженни ошарашенно поморгала и кивнула. — В другой раз обязательно. Она снова кивнула и наконец выпустила его из кольца своих рук. Худые руки безвольно повисли вдоль тела. — Как мне теперь домой добираться? Одной? Спуститься в метро что ли? — Что плохого в метро? — Ничего, но… — она замялась, будто он сам должен был догадаться, что не так, обняла себя за плечи. — Я не знаю, как добраться до дома на метро. — Но ты же знаешь, где живешь? — Разумеется, я знаю, где живу, но я понятия не имею, как туда доехать. — Вызову тебе такси, — вздохнул Хосок. Они в молчании подождали машину, Дженни разглядывала носки своих модных туфель, стразы на пряжках играли всеми цветами в лучах солнца. А Хосок запрещал себе думать о том, что произошло. Он твёрдо решил, что тщательно обдумает все дома, в одиночестве и тишине. Рядом затормозил оранжевый «хёндэ», Дженни подхватила рюкзак и сделала два шага к дороге. — Ты задолжал мне обед, Хосок, — девушка быстро вернулась, поднялась на цыпочки и чмокнула его в щёку, — и уж я этого не забуду. Он только прижал ладонь к мокрому следу, а машина уже отъехала. Хосок растерянно подумал, что велосипед остался на школьной парковке, и побрёл домой пешком. Хосок, стоя во втором ряду хора, лишь рассеяно открывал рот и думал вовсе не о песне. Он думал о том, куда же запропастился Чимин. Перед занятием Хосок хотел спросить об этом викария, но у того было такое суровое лицо, что он не решился. И теперь вместо того, чтобы сосредоточиться на пении, Хосок не мог перестать думать о друге. Он так привык видеть Чимина в церкви, что теперь чувствовал себя неуютно. С Чимином эти дурацкие занятия перестали быть такими уж противными. Уже подходя к церкви, Хосок каждый раз представлял, как после хора они, как всегда, перекусят уличной едой (сегодня он был настроен на рыбные пирожки с токпокки) и будут болтать обо всём, что произошло. Хосок понимал, насколько это эгоистично, но ему необходимо было обсудить то, что сделала Дженни. — Хосок, — окликнул его викарий, когда все уже потянулись к выходу, — задержись, пожалуйста. Хосок скинул рюкзак с плеча и опустился на лавку в первом ряду. Он затылком чувствовал любопытные взгляды остальных парней, но никто не посмел задержаться или спросить что-нибудь. Викарий Чхве сел рядом, стряхнул несколько незаметных соринок с брюк, посмотрел на Хосока. — Ты сегодня был сам не свой во время пения. Что-то случилось? — Ничего, преподобный, — невольно понизив голос, отозвался Хосок. Почти десять лет назад отец неожиданно перед школой привёз его в церковь. Была середина февраля, ветер завывал так, что дрожали большие витражные стёкла, будто святые на них тоже тряслись от холода. Они прошли внутрь по каменной тропинке чуть припорошённой снежной крупой, мелкой и колючей. Хосок кутался в пуховик, прижимая ладошки в варежках к щекам. — Пап, зачем мы приехали? — Тише, скоро всё узнаешь, — он пропустил сына через боковую дверь. Они попали в тёмный коридор, освещённый лишь парой канделябров с жёлтыми лампочками, имитирующими свечи. Хосок уже согрелся, но по телу пробегала нервная дрожь. Оранжевые отблески ложились на тёмно-вишнёвые деревянные панели стен, мальчик отчаянно хотел взять отца за руку, но не решался. Ноги утопали где-то в темноте, ковёр заглушал шаги, Хосок сам себе казался призраком, плывущим через коридор. Они уже миновали кабинет отца, обошли алтарь в главном зале и свернули в мрачный неприметный закоулок. — Ну чего ты там топчешься? — отец распахнул ещё одну дверь, за которой обнаружилась узкая, но светлая лестница. Хосок с радостью поднялся по скрипучим медовым ступенькам. — Заходи, заходи. Ещё одна дверь, простая, выкрашенная в белый, а за ней обнаружилась небольшая комната с узкой кроватью, платяным шкафом и письменным столом у маленького окна с трогательной ситцевой занавеской. Навстречу им поднялся высокий, красивый молодой человек в чёрном костюме и колоратке, как у отца. — Познакомься, Хосок, это Чхве Шивон, викарий, будет помогать мне с приходом. — Эм, здравствуйте, — мальчик вежливо поклонился, священник ответил тем же. Зачем отец привёл его в эту маленькую комнату, неужели нельзя было познакомиться с викарием в общем зале? — Также он будет твоим исповедником. — Исповедником? — внутри у Хосока стало как-то неприятно, будто в животе заворочались черви. — Да, все мы не без греха, но ты ведь хочешь попасть в царство Божие, так? — отец наклонил голову, стёкла очков сверкнули. — Д-да… — Отлично, отлично, оставляю вас, знакомьтесь. — Хорошо, ваше преподобие. Отец ушёл, а маленький Хосок остался стоять посреди этой крохотной аскетичной комнатки. Незнакомый человек слишком внимательно смотрел на него, Хосок опустил глаза в пол. — Не бойся, — вдруг сказал человек. — Я здесь не для того, чтобы наказывать тебя. Если хочешь, можешь ничего не говорить. Викарий Чхве вновь опустился на стул и указал на кровать: — Садись, если хочешь. Хосок помотал головой, комкая в кармане варежку, потому вдруг вспомнил, что держать руки в карманах невежливо и быстро вынул. Викарий заметил это резкое движение, в тёмно-карих глазах что-то промелькнуло. Он наклонился вперёд так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, переплёл пальцы. — Я ничего не расскажу твоему отцу, это будет наша тайна. Хосок поднял на него свои огромные глаза, у викария была приятная улыбка, не заискивающая, не горделивая, а чуть лукавая и очень добрая. — Обещание? — пискнул мальчик. — Обещание, — Чхве протянул ему мизинец, и Хосок сделал то же самое, ощутив, как вспотели ладошки. За все десять лет Чхве Шивон не нарушал своего обещания. Он бережно хранил все тайны своего маленького подопечного. Хосоку было немного обидно, что викарий был исповедником всех мальчишек из хора, но в то же время он знал, что отец исповедует гораздо больше людей. — Правда, всё хорошо? — переспросил викарий, а Хосок вздохнул и пожал плечами. — Что-то в школе? Хосок снова пожал плечами и покачал головой. — В семье? Или с друзьями? — Я… я не знаю, я ещё сам ничего не знаю. — Ты уже пару недель не исповедовался, не пора ли? — Преподобный, — Хосок посмотрел на священника, он выглядел точно так же как и десять лет назад. Всё те же тёмные волосы и глаза, полные энтузиазма и открытости. — Я не хочу врать, но и сказать всю правду сейчас не смогу. Не думаю, что смогу искренне исповедаться. — Я никому не скажу, но… это твой выбор. — Вы из-за этого меня задержали? — Нет, вернее, не только из-за этого. Я заметил, что ты сдружился с этим новым мальчиком, Чимином. — Ну да, и что? С ним всё хорошо? — Да-да, не беспокойся. Звонила его мама, сказала, что Чимин приболел. — Поэтому его не было? Можно его навестить? — Об этом я и хотел попросить, — викарий улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. — Ты, наверное, знаешь, что он ходит в школу при церкви. Насколько я знаю, Чимин так и не завёл друзей в классе. — Правда? — Хосок вскинул брови. У этого ангелочка и нет друзей? Сложно было такое представить. — Да, поэтому я и хотел, чтобы ты проведал его, отнёс домашнее задание. Хосок немедленно согласился и навещать, и носить домашнее задание столько, сколько потребуется. Викарий передал ему стикер с адресом, несколько распечаток и листок с заданиями, исписанный его мелким почерком. На прощание ещё раз поблагодарил Хосока. — Надеюсь, вскоре ты всё-таки расскажешь, что тебя гложет. — Я… да, преподобный, — Хосок закинул рюкзак на плечо, на секунду остановился, раздумывая, не рассказать ли хотя бы о Дженни. Но викарий Чхве, возможно, впервые не почувствовал момент верно и уже скрылся внутри церкви. Хосок остановился перед высоким зданием, глядевшим на него тёмными, подслеповатыми серыми окнами, и сверился с адресом на бумажке: оказалось, всё верно. Неширокая, в одну машину, улица провела его мимо задрипаных лавочек, торговавших всем подряд от веников до мороженого, мимо помойки, в которой столовались все местные кошки, и задворок супермаркета. Главный вход супермаркета выходил на чистый, широкий проспект, а здесь, с изнанки, громоздились кучи ящиков с подгнившими фруктами, сквозь зубы переругивались водители с грузчиками. Дом Чимина был грязновато-жёлтый с разноцветными надписями то тут, то там. В уголке у крыльца полулежал какой-то грузный, одутловатый человек, проходя мимо, Хосок невольно поморщился. Человек посмотрел на него мутными глазами, икнул и затянул какую-то заунывную песню. Хосок прислонил к ступенькам крыльца велосипед, укоряя себя за брезгливость, и поднялся. «Наверное, — думал он, — мне не хватает смирения, понимания и сочувствия». Он должен был пожалеть людей, обитавших в таких условиях, а не заботиться о своей белоснежной рубашке. Хосок не мог представить, как в этой обстановке живёт такой ангел, как Чимин. Как он каждый день ходит по грязным лужам, от которых невыносимо несёт плесенью, видит опухшие, синюшные лица, тощих кошек, собак, покрытых коростой, и горы гниющего, шевелящегося мусора. Скрипнула ржавая, тяжёлая дверь лифта, а Хосок невольно отшатнулся, затхлый кислый запах ударил в нос. Но отступать было некуда. В кабине, поразившей убогостью и неприбранностью, он поднялся до нужного этажа. На площадке было почище, пахло супом и прогорклым растительным маслом. — 601, 602, 603… — бормотал он, проходя по этажу. — Ага, то, что надо. Пластмассовая кнопка утонула под его пальцем. В квартире произошло какое-то шебаршение, и дверь распахнулась. На пороге стоял Чимин, в белой, растянутой до невозможности футболке и безразмерных спортивках, болтавшихся на узких бёдрах. Босой, светлокожий, будто светящийся изнутри, он совсем не подходил этим серым стенам, покорёженным почтовым ящикам. — Привет, — Хосок неловко улыбнулся. — Что… что ты тут делаешь? — пролепетал Чимин, поджимая пальцы на ногах. — Принёс тебе задание из школы. — Из школы? — Да, меня викарий Чхве попросил. — Викарий? — Сказал, ты заболел, я пришёл тебя навестить. — Навестить? — Да что ты всё повторяешь, как попугай, или ты от шока забыл корейский? — Я… я не забыл, прости, проходи, пожалуйста. Чимин, всё ещё не веря своим глазам, посторонился. Хосок вошёл, окинул беглым взглядом обстановку. В комнате не более восемнадцати квадратных метров площадью, разделённой на три части бумажными перегородками, располагались и кухня, и спальня, и «гостиная». Слева за перегородкой Хосок заметил мятый футон, впереди стоял низкий столик, и валялось несколько плоских подушек, справа маленькая кухня: низкий холодильник, электроплитка, узкая раковина. — Садись, — Чимин указал на подушки, Хосок послушался. — Хочешь чего-нибудь? Чаю? Кофе? Я варю себе суп, будешь? — Эм… Чаю, можно? — Конечно, — Чимин щёлкнул кнопкой электрического чайника, выставил на стол две кружки и низкий пузатый заварник. Они помолчали, дверь на узкий чумазый балкон была приоткрыта, слышался неясный шум улицы: крики, клокотание моторов, лай собак. На перилах стояла низкая пепельница из толстого стекла. — Как ты? — Нормально, температуры уже нет. Не делай такое лицо, Хосок, просто простуда, ничего серьёзного. — Это хорошо, — Хосоку было неприятно от самого себя, что он произносит эти дежурные фразы. — Я принёс тебе задания. Он вынул из рюкзака пачку распечаток, Чимин покивал и стал разливать чай. Запахло мятой, ромашкой и ещё чем-то сладковатым. Над чашкой поднимался, завиваясь кольцами, горячий дымок. Распечатки Чимин кинул под стол. — Ты… здесь живёшь? — Наверное, тебя шокируют такие места? — усмехнулся Чимин, ничуть не обидевшись. — Мы не всегда здесь жили, но после того, как родители развелись, пришлось переехать. — Почему? — Мой отец не очень-то хочет нам помогать, а мама раньше никогда не работала. И она не разрешает работать мне. — Почему? — ещё раз спросил Хосок, чувствуя себя дураком. — Последний год в школе, поступление. Думает, у меня хватит мозгов на стипендию. Но для неё нужен высокий балл, а для этого нужны дополнительные занятия. — Не сбрасывай себя со счетов раньше времени. — Я реалист, я знаю, как обстоят дела. Чай почти остыл, задание викария было выполнено, но Хосоку не хотелось уходить. Что-то во взгляде Чимина его останавливало, будто какая-то немая просьба, призыв о помощи. — Почему… у тебя правда… у тебя нет друзей? — вдруг спросил Хосок и густо покраснел. — Прости! Прости, не надо было спрашивать. Я не… — Нет-нет, — Чимин грустно улыбнулся, — ничего. Это правда. В этом классе, в этой школе для меня нет никого. — Почему? — Потому что… — Чимин замялся, отпил из кружки. — Потому что там не любят таких, как я. — Каких? — Ну… Ты не знаешь? — Нет, — растерянно ответил Хосок. — Нет, я не знаю. — Ну, может, это и к лучшему. — Чимин, — он протянулся через стол и прикоснулся к руке друга, заглянул в печальные глаза, тот вздохнул как-то жалобно, почти со всхлипом. — Что такое, Чимин? — Ты… ты возненавидишь меня, как и все. Как отец, как одноклассники, как все друзья из прежней школы. А я… я не переживу. — Нет. Нет, Чимин, это не так! — Ты же ещё ничего не знаешь, — он вдруг погладил Хосока по щеке, — вдруг я убиваю котят? От этого секундного движения по спине Чона побежали мурашки, он резко отстранился. — Это маловероятно. За что, думаешь, я могу тебя ненавидеть? Господь отвергает ненависть. — Возможно, но уверен, он отвергнет и таких, как я. — Да о чём ты? Чимин помолчал, испытующе глядя на Хосока. В сероватом свете ранних сумерек он казался призраком, эфемерным, недосягаемым. Светлые пряди падали на лоб, на губах будто замёрзла грустная улыбка. Во взгляде было смирение, хотя Хосок ещё ничего ему не сделал. — Я… я… — голос подвёл Чимина, словно ему не хватало воздуха. — Я тот, кого в Библии забивали камнями, кого точно не пустят в рай. Я… я никогда не женюсь, вероятно, не заведу детей… Я не люблю женщин, Хосок. Хосок открыл рот, закрыл, вскочил с места, заходил по комнате. В крохотной комнате ходить получалось плохо: три небольших шага до окна, ещё три — обратно до двери. — Ты уверен? Чимин невольно рассмеялся. — Конечно! Конечно, я уверен. Не стал бы говорить о таком, если б не был уверен. — Точно-точно?! — Ну разумеется! — Может, это пройдёт? Ну, как говорят, перерастёшь? — Это не прыщи на физиономии, Хосок, с годами не проходит. Не лечится, не выбирается. Просто так есть… — Правда? — Я… я никогда не думал о девушках, сколько себя помню, никогда. — Как же так? — Хосок вновь плюхнулся на пол, подтянул согнутые колени к груди. — Ненавидишь меня? — спросил Чимин так, будто надеялся на положительный ответ. — Можешь уйти, если тебе противно. Пойму, если ты не захочешь больше ни петь со мной, ни вообще видеться. Сам всё объясню викарию. — Поэтому у тебя нет друзей в классе? Они знают? — Нет, у меня были друзья в старой школе, а других мне не нужно. Не хочу ещё раз… привязываться и терять. Вот только с тобой так не вышло. — Ты не… ты не теряешь меня, Чимин. У меня слишком мало друзей, чтобы я мог ими разбрасываться. — Правда ли? — Конечно. Слушай, мы можем отложить пока этот разговор? Я не уверен в том, что думаю об этом. — Как хочешь, — развёл руками Чимин. — Ещё чаю? — Да, спасибо. Чимин поднялся, чтобы заново разогреть чайник, а Хосок, невольно любуясь тем, как двигаются его лопатки под тонкой тканью, как он опирается на кухонную тумбу, оттопыривая свой и без того очень выдающийся зад, сказал: — Одна девчонка из школы позвала меня на свидание… — Ого, серьёзно? — Да, но… у меня ощущение, что она смеётся надо мной. — Почему? — Потому что она самая красивая в нашем классе, а может и во всей школе. Красивая, богатая и, вроде, не дура. Зачем ей такой, как я? — Ну да, зачем ей симпатичный, интересный парень, который ещё и поёт да в неприятности не лезет? — О чём ты? — А ты о чём? Зачем ты сам себя принижаешь? — Чимин плеснул кипятку в чашку так, что по столу растеклась лужа. — Блин! Они дружно схватились за салфетки, и маленький потоп был быстро локализован. — Лучше скажи: она тебе вообще нравится? Хосок пожал плечами. — Я всё время думал, что она охотится за Чонгуком или за Юнги, и не мог вообразить, что Дженни заинтересуется мной… Мы поём вместе на школьном фестивале, но неужели она подписалась на это из-за… из-за меня?! — Почему нет? Так ты пойдёшь с ней на свидание? — Я уже пообещал, так что фактически у меня нет выбора. Но… куда пойти, о чём говорить, как себя вести? Я… я… — Хосок хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. Чимин в какой-то момент даже испугался. — Для начала: дыши. Если она такая боевая, то, может, пусть сама выбирает. А если ты так стесняешься, может, устроите двойное свидание? В компании всегда легче и веселее. — В смысле? С тобой? Чимин поперхнулся, обдав Хосока сладким чайным дождём. Чон протёр салфеткой глаза, но на коже так и остался ромашковый запах. — Со мной?! При чём тут я? — Ну, давай! Я вас познакомлю и… — …и всем будет дико неловко. И вообще, мне и на свидание-то сходить не с кем. Возьми Чонгука, дурья твоя башка! — Да, пожалуй, ты прав, — Хосок покивал сам себе. Глаза Пака наполнились печалью и пониманием, он выглядел старше, чем есть. Этого вполне достаточно, сказал Чимин себе, достаточно того, что мы всё ещё друзья, что Хосок не сбежал, не плюнул мне в лицо. Неважно, что сейчас он всерьёз думает об этой девчонке. Пусть, пусть будет так. Он прижал ладонь ко рту и быстро поднялся. — Ты чего? — Да так, — Чимин уставился в окно, на улицу, где уже стали зажигаться фонари. Загорелась и маленькая вывеска местной пивной, завсегдатаи которой предпочитали справлять нужду прямо на тротуаре, а не в уборной. По утрам Чимин старался как можно быстрее пробежать весь квартал, дышать было невозможно. — Здесь нельзя жить, — Хосок неслышно возник за спиной. — Я-то живу. Внизу истошно заорала кошка, будто кто-то пытался вырвать ей хвост. Зазвенело стекло — кто-то кинул в неё бутылкой из окна. — Это просто ошибка. Здесь грязно, страшно и… — парень передёрнул плечами. — Думаю, тебе пора. — Ты совсем не подходишь этому месту, Чимин, — Хосок осторожно коснулся его локтя, но тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. — Может… может, я знаю это, но давай ты не будешь меня учить. Комнату освещали только зелёные светодиодные цифры на микроволновке да едва доходящий белый свет фонарей. В полумраке лицо Хосока казалось синим, изрезанными чёрными тенями. Он стоял слишком близко, так что заметно было, как вздымается его грудь под жёсткой тканью школьной рубашки. У Чимина, кажется, снова поднялась температура, потому что голова немного кружилась. Он протянул руку, Хосок уставился на его пальцы, и откинул со лба друга упавшую прядь. — Чимин… Пак задышал быстрее, чуть прикусил губу, чтобы не издать ни звука. Хосок будто оцепенел, даже не пошевелился, когда Чимин положил ладони ему на плечи, чуть сжал их. Сердце забилось так сильно, что удары отдавались во всём теле. «‎Зачем ты думаешь о ней, когда я здесь? Я рядом с тобой». В замочной скважине заскрежетало, послышалось шуршание пакетов. — Чимин-а, ты чего сидишь без… — женщина замерла на пороге, — … света?