homophobia

После похорон и Кладбища у меня на языке вертелась невысказанная горечь множества тем. Я маялась несколько дней, пыталась договориться с собой, убедить себя, что это нормально — быть одной и переживать всё одной. Что мне никто не нужен, кроме бабани и пса. Я обламывалась, самоуверялась, но после недолгой эмоциональной ломки, назвав себя же идиотиной, я сдалась и написала смс Кладбищу. «Привет. Это Маша» Через полчаса мне ответили: «Привет». «Может, встретимся?» Был день. Я прогуляла уроки, пришла домой раньше, забралась на стул и стала ждать. Вот сейчас она скажет мне, чтобы я шла далеко и надолго. Или вообще напишет мне, что не помнит, кто я такая. Что тогда? Или, может, ей тоже одиноко, как и мне, и она согласится встретиться со мной? В таком случае, наверное, она, предложит мне сходить в кафе. Да, точно, мы встретимся, закажем кофе, будем долго разговаривать и... «Погода дерьмо. Приедешь ко мне?» Я встала, громко отодвинула стул, выдохнула и подумала, что обижаться я могу только на себя и на свои дебильные фантазии. И что бабаня права — ничего толкового из меня не вырастет. «Нет, я не приеду. Погода дерьмо» «Ха. Так и знала» Я смотрела на экран так долго, что в глазах стало сухо и ярко. Я не понимала, то ли со мной так играют, считая меня е*анутой, то ли это прикол такой. «Ты прикалываешься, да?» «Нет. Давай я вызову тебе такси. Приедешь?» Не знаю. «Маш, ты боишься что ли?» Я смотрела на телефон, как на чужой, потом на свои, так и не подготовленные уроки (тоже, как на чужие). Я не знала, что сказать, поэтому сказала правду. «Не боюсь» «Ок. И?» «Ладно. Куда ехать?» «На Южное кладбище)» «Блин. Я уж подумала, что к тебе домой» — Домой рановато, ты не считаешь? — А на кладбище нормально, ты считаешь? Кладбище встретила меня у главных ворот, мы коротко обнялись, как пионеры. Она купила пластиковый букет из неведомых мне цветов и мы пошли вдоль забора. Мне было зябко, то ли от холода, то ли от всей этой ситуации в целом. А еще мне хотелось знать, почему мы здесь. — Почему мы здесь? — У меня тут родственник похоронен. Кладбище достала сигареты, предложила мне, но я отказалась. Мы дошли до большого памятника, потом повернули налево. — Родственник? Еще один что ли? — Нет. То есть, да. Короче, этот дороже. — И кто же он? Я смотрела на Кладбище, на то, как она идет и курит, на ее малиновые, озябшие на холоде пальцы. Всё это не было красивым, но меня это впечатляло. Я не могла поверить, что всё, что сейчас происходит, происходит со мной. Что это не кино. Что я реально поперлась к ней через весь город. И что мы снова вместе. Мы остановились рядом с неприметной оградкой. Внутри — цветы, конфеты и сделанная самостоятельно (наверное, в порыве боли) табличка. — Здесь мой кот. — Сочувствую. — Он умер год назад. — Блин. — Ага. Заболел сильно, хромать начал. Врачи не помогли. Сказали, мы поздно обратились. — Мне жаль. — Забей. Кладбище села на корточки, смахнула со старых цветов первый снег и посмотрела на меня. — Маш. — Что. — Ты школу прогуливаешь что ли? — А ты будто нет, — я села рядом с ней. «Лучшему другу. 19 ноября 2016» — Мне наплевать. — Аналогично. — Вы что, не могли и баб Шуру здесь похоронить? По-нормальному. — Могли. Кладбище усмехнулась и положила купленный нами букет на могилу. — Ясно. Мы вышли с кладбища и стали общаться каждый день — писать другу другу разное и видеться по первой возможности. Всё как-то быстро стало заплетаться. Кладбище искала себе человека после смерти кота, а я не искала никого, но мне хотелось попробовать с ней. Это была не дружба в прямом её понимании, но это не было и чем-то большим. У нас не было с ней секса, у нас не было каких-то общих планов, обещаний или клятв. Просто почти всё наше время мы проводили вместе. Всё чаще целовались. Бабаня и тётя Кладбища ни о чем не догадывались — да и как? Мы не палились, не показывались в местах, где нас могли засечь. Мы прятались ото всех, и всё было хорошо. Однажды Кладбище принесла мне цветы, поцеловала меня и сказала, что нам нужно съездить по делам её работы. Это было задание благотворительного фонда, который принадлежал её тёте. Периодически от фонда поступали такие запросы — принести это сюда, отвезти то туда. Ничего сложного, просто это было потраченное время, за которое Кладбищу платили деньги. Её тётка не воспринимала денежные подачки за "просто так". Она хотела, чтобы Кладбище зарабатывала сама, а не сидела у неё на шее. Я не знаю, почему так было, и что это был за уклад. Кладбище не рассказывала, а мне не хотелось лезть к ней в душу со своими расспросами. Это не было моим по*уизмом, просто я не хотела нарушать её личные границы. В тот день мы попёрлись на самую окраину Питера, где находится центр реабилитации для особенных детей. Этот центр, как и многие другие, принадлежал тёте Кладбища. Там, за современным фасадом и приличным финансированием, пряталась непередаваемая атмосфера, давящая на голову своей безысходностью. От этой безысходности нельзя было скрыться за административными дверьми или отгородиться бумагами, которые мы привезли. Мы с Кладбищем, будто оказались в стране Оз, где всё наоборот. — Маш, ты как? — Пи*дец. Мы вышли из центра и ждали, пока таксист развернется на перекрестке и заберёт нас отсюда. — Может, поедем ко мне? Выпьем, расслабимся. — А тётя? Кладбище махнула рукой. — Она ближе к ночи вернется. Как обычно. Не знаю, почему я согласилась. Наверное, просто не хотелось возвращаться домой в одиночестве. Я никогда не была у Кладбища дома, я не знала, как она живет и где. На самом деле, мне было плевать на это. Дом — это просто декорации. Мы вышли на одной из улиц в центре города, Кладбище отдала деньги за такси, потом взяла меня за руку, и мы вошли в подъезд. Это был старый жилой фонд. С лепниной и с сохранившимися чугунными перилами. Раньше здесь жили фабриканты, затем муравьи-коммунальщики, которые по-быстрому возвели себе стены-комнаты из г*вна и палок. А потом пришла тётя Кладбища, прогнала всех и выкупила себе все четыре этажа. — Богато у вас. Кладбище хмыкнула, а я как-то резко оказалась в филиале Эрмитажа — куча позолоты, антиквариата и чего-то лубочного, исконно-русского. Здесь не было никакой современности и пространства. Весь свет вбирала в себя монументальная живопись на стенах и старинные иконы, наблюдавшие за всем происходящим с тёмных углов. Здесь тяжело находиться и дышать. Я не представляю, как можно так жить. Это как перманентно существовать под гнетом домостроя. Я поёжилась и обернулась, ища глазами Кладбище. — Твоя комната такая же? — Да. — Тогда, пожалуй, останемся здесь. Кладбище пожимает плечами, приносит алкоголь в пузатой бутылке, и мы начинаем пить, на закуску оставив воспоминания о сегодняшнем дне. Мы пили как-то бесконечно. Я не думала ни о чем, ни о каких последствиях для нас, когда Кладбище неожиданно оставила в покое свой бокал и посмотрела на меня в упор. — Что? — Маш, а ты в курсе вообще, что я хочу тебя? Я киваю, но как-то неопределенно. Я тоже хочу Кладбище. Либо этого хочет наш с ней общий алкоголь. Я не знаю. У меня же нет опыта понимать желания девочек, да и делать "это" с девочками у меня опыта нет. Мы больше не целуемся, нам как-то не до этого. Кладбище снимает с меня одежду, а я веду себя, как последняя овца, у которой секс типа первый раз в жизни. Пофиг. Мне нравится то, что происходит сейчас, мне нравится то, что происходит между нами, что нас никто не трогает. Я просто чувствую руки Кладбища на себе, потом — её язык на своей коже и Космос от её ко мне прикосновений. — *баный стыд. *хренеть. Это что за *уйня тут творится?! Сначала к нам врывается эта фраза. Следом за ней, на всех парах влетает тётка Кладбища и какой-то кошмарный страх. На самом деле, мы ведь даже не успели ничего совершить, между нами не было ничего — никакой грязи или волшебства. — Вы *хуели вконец?! Мне было страшно и неловко, я не хотела такой вот реальности, я не хотела видеть реальность такой. И я совсем не хотела быть её частью. Но мне пришлось. Меня очень больно схватили за волосы, буквально до слёз, и бесцеремонно вышвырнули на лестницу. Было очень громко (тётка орала на Кладбище), позорно (я же так и оставалась в одном нижнем белье) и тупо (без комментариев). Спасибо, хоть вещи мои выкинули. Никогда раньше я не испытывала такого унижения. Не помню, как я оделась и домой пришла. Вообще тот день больше не помню, что там вечером было и что я бабане врала — всё как в тумане, видимо, сознание блокирует.