homophobia

Сначала я думала, что никогда не смогу это пережить. У меня в голове не укладывалось. Мне было так плохо, но не потому что меня тупо унизили. Я воспринимала произошедшее со мной не как просто позор. Для меня это было концом всего — моих отношений с Кладбищем, моего доверия к людям и, что самое паршивое, концом моей собственной жизни. Я сильно страдала, но всё обошлось. И однажды мне просто надоело вспоминать тот день. Я стала рассуждать так — ну, подумаешь, нас застукали, успокойся, ничего страшного, ведь никто от этого не умер. С этой мантрой мне стало легче забывать некоторые моменты. Я даже перестала бояться, что тётка Кладбища донесет обо всём моей бабани. Я не хотела думать об этом, и, как мне казалось тогда, я просто отпустила ситуацию. Всё стало действительно проще, я старалась не заморачиваться больше, но меня напрягал тот факт, что Кладбище мне так ни разу и не написала. Честно, я ждала её извинений уже на следующий день после нашего "секса". Я ждала, что она напишет мне или позвонит. Мне казалось это логичным, она ведь говорила мне, что переживает за меня. Значит, ей должно быть не всё равно, как и что со мной происходит. Я так ждала её появления в своей жизни (в любом виде), что не выпускала телефон из рук, я постоянно брала его с собой и даже на время уроков не оставляла его на беззвучном режиме. Всё ради того, чтобы, не дай Бог, не пропустить звонок от Кладбища или сообщение. Это было очень глупо, знаю, но у меня не было близких подруг, кто смог бы мне об этом сказать, а самостоятельно я уже не справлялась. Я не понимала себя. Я не могла осознать, что для меня хорошо, а что — плохо. Поэтому, наверное, я с трудом сдерживалась, чтобы не написать Кладбищу первой. Но, во-первых, это было бы тупо, это же не моя вина, что всё так произошло. И во-вторых, я боялась в очередной раз выглядеть в её глазах глупой или навязчивой. Я переживала, скучала по Кладбищу, но держала всё в себе. При этом, мне нужно было ходить в школу, как-то учиться и притворяться, что я всё та же Маша. Всё это давалось мне с большим трудом. Особенно по вечерам, когда мы с бабаней обе были дома и должны были как-то по-семейному взаимодействовать. Бабаня волновалась за меня, спрашивала меня постоянно, думала, что меня в школе обижают, а я ненавидела себя за то враньё, которое выливала на неё тоннами. Шли дни, время шло, мне стало легче смотреть на мир и на других людей. Я даже стала улыбаться, но проглотить обиду на Кладбище у меня не получалось. Я понимала, что спустя столько дней, она мне так и не напишет. Что глупо ждать от неё каких-то благородных поступков. Мне нужно было как-то перешагнуть через всё это и идти дальше уже без Кладбища, но делать это, пребывая в неведении, я не хотела. Мне нужны были ответы. Я долго думала, что мне делать, как и на что решиться, потом плюнула и отправила Кладбищу смс. «Как ты?» Я не думала, что она мне ответит, хоть и ждала её ответ. Ждала до вечера, но так и не дождалась. Не то, чтобы это было очень обидно, просто я будто бы поскользнулась, сделала шаг назад и провалилась в пустоту. В какую-то эмоциональную яму, что носит название «Отчаяние». Это была параллельная вселенная, где я была механическим роботом, который без эмоций выполняет все команды, которые ему скажут. Бабаня давала мне эти "команды" (больше некому), а я их выполняла. Ходила в магазин, помогала с уборкой, гуляла с псом. И так, по кругу. «Привет, Маш» Я стояла на улице, был поздний вечер, и я никак не ожидала, что именно сейчас мне напишет Кладбище. Но она написала. Тогда я очнулась, посмотрела на мигающий сообщением экран, потом перевела взгляд на своего пса, который носился по газону, как ошалелый. Во мне что-то дрогнуло. Не знаю, что это было, но я больше не хотела так, я преодолела себя и позвонила. — Просто привет? Ты серьезно? — Маш, зачем ты звонишь? Я думала, ты поняла. — Поняла что? У меня нет истерики. Я слышу дыхание Кладбища в своем ухе. Я чувствую, как она дышит, как дышу я. И впервые за всё это время ожиданий и головняка, я очень хочу, чтобы эта тишина между нами не прерывалась. Чтобы Кладбище заткнулась и не говорила мне то, что собирается сказать. — Маш, ты пойми. В этом нет твоей вины. Это мой косяк. — Клёво. — Нет, ты не понимаешь. Ты просто не знаешь. Моя тётка ненормальная. Шизанутая на голову гомофобка. Ты бы знала, как она вечно портит всем жизнь, как она лезет во всё, что её не касается! Мой пёс остановился и посмотрел на меня. Я улыбнулась ему, и мы пошли домой. — У меня были с ней до этого... инциденты. Но после того раза она вообще, как с катушек слетела. Я очень хорошо её знаю, поверь мне, это всё не игрушки. Это серьёзно, Маш. — Значит, мы просто расстаёмся? — Это ущербно, я понимаю. Я дебил, Маш, что втянула тебя в это. Прости. Где-то далеко сработала сирена сигнализации, одновременно с ней кто-то громко заорал матом. На секунду мне показалось, что это моя психика сигналит мне и орёт на меня матом. — Знаешь что, Кладбище? — Что? — Иди на хуй. Кладбище молчала, но я и так бросила трубку. У меня горели уши, лицо и внутри что-то горело тоже. Я никогда и никого не посылала на *уй. Даже отца. Даже его баб, которые пытались отправить меня на панель за дозу. Для меня послать на *уй — это серьезно, для меня это не просто слова. Дальше этих слов просто ничего не может быть. Это точка. Я вернулась домой, спокойно проверила бабаню, её Малахова в телике, помыла лапы псу после прогулки и даже попила чай. Я сделала всё, что от меня зависело, потом пошла к себе и разревелась. Я плакала, потому что не понимала, как можно, живя в двадцать первом веке, находясь в здравом уме, отказаться от отношений, только потому что испытываешь страх к какой-то там гомофобной тётке. Блин, это бред. Это дикость. Мы не в горах живём, мы в Питере. Да и кто она вообще такая, эта тётка? Что она может нам сделать?! Вопросы-ответы — всё это уже не важно. После расставания с Кладбищем, моя жизнь стала тянуться, как жвачка. Ну, или как замедленная перемотка одних и тех же кадров. Я ходила в школу, приходила домой, делала уроки, выгуливала собаку и ложилась спать. Всё. Утром всё повторялось заново. Кладбище мне больше не писала, я ей тоже. Не происходило ничего, я же постоянно убеждала себя, что ничего и не было (успешно, кстати). Однажды мы с классом поехали в центр, в какой-то музей. Это была обычная поездка, организованная классухой, мы на неё даже деньги когда-то сдавали. Всё шло по плану, всё было хорошо, но когда мы оказались на Морской, рядом с домом Кладбища, мне стало физически плохо. У меня задрожали руки, ноги. Я, как побитая собака, смотрела на злополучные окна, ожидая, что вот сейчас, именно в этот момент, из дверей выскочит тётка Кладбища, вытащит меня за волосы из толпы и тупо начнет унижать при всех. Когда мне стало трудно дышать, я как-то отчетливо поняла, что еще ничего не закончилось. Что я еще ни фига не отпустила ситуацию, и что мне еще слишком рано ставить точку в этой истории. Хорошо, что мой нервяк никто не заметил. Мы с классом сходили в музей, я храбрилась, а через день мне пришло сообщение от Кладбища. Я не знала этот номер, он был мне незнаком, но я сразу поняла, что это она. Кладбище писала мне, что у них с тёткой в очередной раз случился *издецовый конфликт (что стало его причиной, она не уточняла) и та отобрала у неё (у Кладбища) телефон. И что её тётка вроде бы даже сделала распечатку наших звонков, и теперь знает обо мне всё. Кладбище очень просила меня быть осторожной. «Знаешь, Кладбище, мне как-то плевать. И на тебя, и на твою тётку сраную — тем более» Вот, что я ей ответила, но моё смс так и не было доставлено. Видимо, Кладбище купила симку с этим номером только ради того, чтобы предупредить меня. Я вздохнула и удалила нашу переписку. Я не хотела больше думать ни о Кладбище, ни о нас с ней (пусть и в прошедшем времени). Я не могу больше подчинять свою жизнь отслеживанию статуса доставки сообщения. Через это я уже проходила. Была середина недели, я неплохо написала контрольную, наверное, поэтому моё настроение было чуть выше среднего. Я листала новостную ленту, бестолково чатясь с одноклассниками по поводу проверочной, когда мне пришло уведомление о новом непрочитанном сообщении. «Ублюдочная, ты испортила ей жизнь. Такие, как вы, уроды, не должны жить. Топить вас надо еще в детстве». Я сижу на кухне в нашей с бабаней "хрущевке" на Академической. Телефон с угрозами лежит на столе. Бабаня готовит ужин, ни о чем не подозревая. За окном семь часов вечера, зима и дикий холод.