homophobia

— Мань, что там у тебя такое? — Да так, ба. Неважно. — Всё ба да ба. Из телефона своего весь вечер не вылезаешь. Смотри, ослепнешь скоро. Я тебя лечить не буду. — Блин. Не ослепну я. Просто тут... одноклассница одна гулять зовёт. — Никаких гулять, пока за хлебом не сходишь! — Ага. Бабаня переключается на хлеб, а я — на слово "уроды". Еще несколько часов меня колбасит. Я же не полная дура, я понимаю, кто мне всё это написал. Я делаю уроки и постоянно перечитываю сообщение, потом прошу своего бывшего парня проверить телефонный номер, с которого мне прислали эту смс с угрозами. Он погуглил, оказалось, вообще всё левое — симка была зарегистрирована в Ростове, а номер к тому времени уже заблокировали. Сначала я думала удалить ту смс, потом решила, что пусть лучше она останется. На всякий случай. Серо-сырым промозглым днём наступила пятница. К тому времени я уже немного подуспокоилась, решив, что не стоит так уж сильно переживать из-за тех оскорблений. Я убедила себя, что это была всего лишь акция устрашения, и что такого больше не повторится. В конце концов, тётка у Кладбища взрослый человек, и уж, наверное, она будет держать свои эмоции под контролем. Тем более, никаких угроз мне больше не поступало. Ни устных, ни письменных. В тот день я пришла в школу раньше обычного. Ничего не случилось, просто так вышло, обыкновенная случайность, повлекшая за собой цепочку *издеца. Через сорок минут у нас должна была начаться физика, и кроме меня в классе находилась лишь училка да её методические материалы. Училка готовилась к уроку, раскладывала всё, а я тупо зависала, пялясь в окно. Мы даже не сразу поняли, что происходит. Сначала в класс зашёл один незнакомый мужик, следом за ним появился второй. Они оба явно не учителя. Просто какие-то среднестатистические "дяди с улицы", в повседневной одежде и с портфельчиками наперевес. Короче, пока мы с училкой тупили, соображая, что этим мужикам здесь надо, они демонстративно осмотрелись, потом прошлись по классу и подошли ко мне. В этот момент мне как-то резко стало не по себе. — Значит, Марья Павловна это вы. Я кивнула. Тогда мужики переглянулись, сунули мне в нос свои "корочки" и повели меня в кабинет к директору. — Хорошо. Очень хорошо, что мы застали вас в школе. Я промолчала. Я не разделяла их отличного настроения и вообще очень сомневалась в законности всего происходящего. И пока один мужик закрывал за нами дверь, второй по-идиотски ласково улыбался мне. Директору и училке разрешили присутствовать, а мне велели сесть. — Ну что, Марья Павловна, будем дружить? Второй. — Не горюйте, Марья Павловна. Лучше скажите мне, как долго вы принимаете волшебные препараты? — Что принимаю? Я правда не поняла, о чем речь, мужики же заулыбались пуще прежнего. — Наркотики, Марья Павловна. — Да, нас очень интересует, как давно вы сидите на наркотиках. — На каких именно наркотиках. — И у кого вы их берёте. Эти двое вели себя, как два дебила из мультика. Улыбаясь, они несли какую-то немыслимую чушь про порошки, про дилеров среди малолеток и, наконец, про тюрьму. Если честно, в тот момент у меня мозг как-то сжался, я не совсем соображала и не могла понять, что этим двоим от меня нужно. Я же ничем таким не занимаюсь. Я не принимаю наркотики, не продаю их. У меня даже знакомых наркоманов нет. За что меня в тюрьму сажать? И зачем это всё? Похоже не понимала не я одна. У директора от всех этих разговоров про дозы как-то резко покраснело лицо и шея пошла пятнами. Она сидела, смотрела на всё это и еле сдерживалась. Если честно, я не знаю, почему она до сих пор ничего не сделала. Почему она не встала, не ударила по столу и не прекратила всё это. Она же директор. Она же может их выгнать, надавить на закон. Я же подросток вроде как, у меня есть права. Один из мужиков показательно тяжело поднялся из-за стола, вздохнул и сделал вокруг меня круг почета. Второй продолжал сидеть, буравя меня насмешливым взглядом. Я ничего им не сказала, зато говорили они. Говорили много и замысловато. Говорили о том, что бывает с теми, кто принимает наркотики, о болезнях, которыми можно заразиться и о наказании, которое мне непременно грозит. Я думала, они прямо сейчас меня схватят и в тюрьму отвезут, но всё как-то резко закончилось. Мужики просто встали, взяли подмышку свои портфельчики, попрощались со мной довольно доброжелательно и ушли. Директор тоже встала, посмотрела на меня (её взгляд был нечитаем), и вышла вслед за ними. После чего мы с училкой остались наедине. — Машенька, как ты, девочка? Всё хорошо? Ты в порядке? Нет, я была не в порядке. И ничего не было в порядке. Меня трясло так, будто я сегодня в школу без куртки пришла. — Маша, мне так жаль... Училка порывисто обняла меня и стала гладить по плечам, пытаясь успокоить. — Я не принимаю наркотики и никогда их не принимала! — Естественно. Конечно, ты их не принимаешь. Я верю тебе. Маш, я на твоей стороне. Знаешь, когда дети сидят на чем-то, это сразу видно. Я стою, уткнувшись ей в плечо, в её кофту. Я благодарна ей, но я не понимаю её порывов — она же мне не мама. Она мне никто, чтобы так сопереживать мне. Мы молчим обе, эта пауза затягивается, и, кажется, я знаю, что сейчас будет. Я отстраняюсь от училки и отхожу к окну. — Маш, ты точно не знаешь этих людей? Вот это. Сейчас будут вот эти все вопросы типа "на доверие". Я сложила руки на груди и посмотрела прямо на училку. — Нет, я их не знаю. — И раньше они никогда к тебе не подходили? — Нет. — Может, ты их где-то на улице видела? — Не видела. — Или они следили за тобой? — Не следили. — Странно. Они ведь тебя узнали. И были в курсе, что ты пришла сегодня раньше. Я молчу. — Может, это какая-то ошибка, Маш... Училка, не отрываясь, смотрит на меня, пытается прочитать на моём лице какие-то скрытые смыслы. Типа сама она догадаться не может. Типа в ФСКНе (так было написано в корочках) взяли и случайно перепутали школьниц. Ага, а потом пришли, запугали до усрачки и ушли. Бред. — Может быть. Я не знаю. Физичка устало вздохнула. — Знаешь, Маш. Иди-ка ты лучше домой. Отдохни. На тебе лица нет. — Я не хочу домой. — Почему? Я пожала плечами. Не рассказывать же ей о том, что со мной произошло за последние несколько месяцев, про все мои проблемы, про тётку с угрозами. Про Кладбище, которая меня предала, и после ухода которой я больше похожа на призрака, нежели на нормального человека. Тем более, меня всё равно отправили. Вернулась директор, коротко поговорила со мной (ни о чём), потом махнула на меня рукой и сказала почти тоже самое, что и училка. Что мне стоит "идти домой и отдохнуть". Никто из них не мог или не хотел понять, что дома мне будет только хуже, что там я точно не смогу отвлечься и буду постоянно прокручивать в себе эту ситуацию. От меня будто избавились по-быстрому, спихнув все заботы обо мне, все эти выдуманные истории с несуществующими наркотиками и СПИДами на старенькую бабаню. Она, кстати, уже всё знающая (ей позвонила директор), встречала меня на пороге нашей квартиры. Думаю, сначала она злилась, но увидев моё состояние на грани истерики, подобрела лицом, всплакнула и коротко меня обняла. Потом велела мне мыть руки и идти на кухню. Мне хотелось выть, а не есть, и бабаня не стала настаивать. Она сделала всё, чтобы мне стало легче. Весь день и весь вечер она крутилась рядом, подбадривала меня, развлекая своими допотопными историями и прибаутками. Бабане удалось успокоить меня и поддержать. При этом, она и словом не обмолвилась про наркотики. Думаю, как и мне, ей очень хотелось верить, что "там" точно разберутся и что ещё не раз они принесут нам свои извинения. В тот момент я даже не сразу сообразила как-то связать произошедшее в школе и угрозой из смс. А когда мне пришла в голову эта "гениальная" идея, я приказала себе заткнуться. Я не собираюсь превращаться в параноика и возвращать в свою жизнь образы Кладбища и её сумасшедшей тётки. Я поверила в случайность, мы с бабаней навели порядок в гостиной, потом начали готовиться ко сну. Всё было относительно хорошо, часы пробили десять вечера, когда неожиданно завыл мой пёс. У нас в квартире темно, свет везде выключен, идёт передача по телеку про убийства, а тут ещё этот вой, полный боли и отчаяния. Я не то, чтобы испугалась, я в ужасе была. Первый раз в моей жизни мой пёс забился в угол и выл, как припадочный. Это было очень стрёмно. Пса бабаня кое-как успокоила, а потом сказала мне, что если собака в доме воет — это к беде. Я не хотела бед, мне было достаточно того, что произошло сегодня в школе. Я надеялась, что бабаня ошибается в своих предрассудках, но ошибалась я. Беда пришла ночью, когда весь дом уже спал. Лично я проснулась от того, что снаружи воет сирена, а нашу дверь кто-то методично выбивает с ноги. Когда я вскочила с кровати, моя бабаня уже была в коридоре. Снаружи кто-то орал, а потом начал бесконечно зажимать дверной звонок. Крики с матом с каждой минутой становились всё громче. Я с ужасом смотрела на бабаню, на то, как она плачет, но открывает дверь, на очередные корочки и на людей в форме. Не знаю, сколько продолжался этот шмон, превративший нашу квартиру в свалку битых, выпотрошенных, уничтоженных вещей. Пёс забился под кровать, и я очень хотела присоединиться к нему. Мы с бабаней ничего не могли сделать. Это нельзя было остановить. — Чисто. Этого я помню еще со школы. Это один из тех мужиков, который лыбился и предлагал мне дружить. Утром он втирал мне о несуществующих наркотиках, теперь он приехал искать несуществующие наркотики в моей квартире. — В этот раз, Марья Павловна, вам фортануло. Он подошел к нам с бабаней (на его подошве хрустело стекло), опустился перед нами на корточки и улыбнулся. — Повезло. Надо же. Больной ублюдок.