homophobia

Понедельник подобрался незаметно, все выходные я читала, тупила или зависала в интернете. Это было бездумное времяпровождение, травля себя и здравого смысла. Мне было безумно скучно, несколько раз в день я ходила к голубому забору, смотрела на него и бесконечно повторяла себе, какая же я идиотка. Я не могла не думать о том, во что превратила свою жизнь, решив влюбиться в девушку. Это ело мой мозг изнутри, я не могла понять, что во мне такого? И почему другим можно быть счастливыми, а мне — нет. Это день не стал исключением — почти всё утро я думала о пропущенных уроках и корила себя за то, что ничего не делаю. Потом я взяла себя в руки, налила себе чай с малиновым вареньем, села у окна и позвонила бабане. Мне хотелось узнать, какие там новости и как долго мне здесь торчать. Но бабаня не взяла трубку ни с первого раза, ни с третьего. Я уже забить успела и чаем обжечься, когда мой телефон завибрировал входящим звонком. Но это была не бабаня. Мне звонила моя одноклассница. Раньше мы с ней неплохо общались, класса до пятого, даже вместе на танцы ходили, но потом интересы разошлись, и всё наше общение свелось к просьбам одолжить забытую дома ручку. — Маш, привет. — Привет. — А ты где? Я не успела придумать ничего вразумительного. Мне не хотелось говорить, что я, как урод, на даче сижу. — Ладно, пофиг. Короче, Маш, тут такое творится! С ума сойти можно. — Что творится? Мне как-то резко стало плохо и жарко. — К нам сейчас какие-то тётки стрёмные приходили, а с ними поп из РПЦ. Вот *издец они уморные. Втирали нам про секс. Типа, как трахаться надо, чтобы грешно не было. Приколись? — Да уж. Я стянула шерстяные носки с ног и теперь стояла босиком на холодном полу, совсем не ощущая холод. — Да это прикол просто. Только "м" и "жо" могут *баться. А если это геи или лесбиянки друг с другом делают, трахаются в общем, то всё, *изда им. Их боженька тут же наказывает. У них в этот момент на генетике всё откладывается, и потом их дети уродами рождаются. Короче, такие коры нам мочили, мы все ржали. Но это ладно, *охер. Самый прикол, знаешь в чём? — В чём? — Они постоянно тебя упоминали. Просто всё время. — В смысле? — В прямом. Ныли без конца, типа, жаль Марьи Павловны с нами нет, очень бы ей полезно было обо всём этом послушать. И так через предложение. Марья да Марья. Потом уже Антоха, твой бывший, не выдержал, сказал им, что ты не лесбуха, что тебе члены нравятся, и пусть они уже успокоятся на этот счёт. — Что за жесть... — Полная. Весь народ в шоке с тебя. Тебя же на занятиях нет, никто ничего не знает. Говорят, ты то ли в дурке закрылась, то ли наркоманишь по подъездам. То ли лесбиянка, любящая члены. Блин, бабаня, если узнает, не переживёт. — Мне пох. Пусть *издят. — Ну да. Мне как-то тоже пох. — Тебе спасибо, что сказала. — Фигня. Я отложила телефон и посмотрела на пса (он стоял по стойке, видимо, не понимая, что со мной происходит). Потом подошла к умывальнику и посмотрела на себя в зеркало. В кого я превратилась? Кто я вообще? Моё лицо пылало то ли от позора, то ли от ужаса дальнейших перспектив. Такие школьные приколы не забудут через неделю или через месяц, о них будут помнить ещё лет двадцать. Я умывалась ледяной водой и очень живо представляла себе лица своих одноклассников. Как они слушают про геев, про однополый секс. Я почти видела лицо учителя в тот момент, когда говорят про меня, что мне это полезно услышать, и директора, которая звонит и доносит обо всём моей бабане. Мол, ваша девочка розовая. Это был даже не *издец, просто какой-то глобальный заговор с целью разрушить мою жизнь. Чай был забыт. У меня началась аритмия, и я стала ходить по комнате кругами, ища в себе силы пережить всё это. Я не знала, как выглядит месть взрослых, мне никогда не мстили. Меня просто ставили перед фактом (отец) или тупо бросали (мать). Они делали со мной много плохих вещей (уходили, кидали, забывали о моём существовании), но не пытались унизить меня или сломать. И, если честно, сейчас я уже не знаю, что хуже — тихое семейное предательство или показательная месть на публику от совершенно левого мне человека. Легче мне так и не стало. Я ничего не хотела делать, все мои силы уходили лишь на то, чтобы поддерживать иллюзию самообладания и повторять поведение нормального человека. Несколько раз в день меня навещали соседи (почему-то с ружьем), и в этот раз они пришли тоже. Не знаю, как мне удалось убедить их, что у меня всё в хорошо, что я в полном порядке. Они ушли. Я осталась, а ближе к полудню мне написала Кладбище. Я перечитала её сообщение раз тридцать, потом, наверное, ещё столько же. Только тогда до меня дошло, что она не шутит. «Маш, мне очень тебя не хватает. Мне кажется, я без тебя не могу. Пожалуйста, давай увидимся» Буквально месяца два назад я была бы в диком восторге. Недели три, и я бы послала её. И была бы самой счастливой. Сейчас же мне так унизительно и фигово, что уже плевать. Мне очень хочется напиться и поделиться своей болью с тем человеком, кто меня поймёт, а не назовёт *банутой лесбухой. «Кладбище, я не в городе» «Просто скажи, где. Я приеду» «Давай там, где мы познакомились, и фляжку не забудь» Я ещё раз умылась, удивляясь себе и своим двойным стандартам, потом собралась, поразмыслила и удалила нашу с Кладбищем переписку. Через полтора часа я уже подходила к воротам кладбища. Рядом со мной шли мой верный пёс и паранойя. Я не боялась кладбища, но я боялась Кладбища. И себя. Я куталась в пуховик и варежки, прячась то ли от своих мыслей, то от холода. Зимой здесь было иначе, спокойнее что ли и тише. Белые шапки надгробий, как покрывала для мёртвых, кутали пейзаж в пепельные оттенки белого. Я специально прошла через могилу баб Шуры — там только ветер, несколько старых мёрзлых роз, оставленных фиг знает, когда (и фиг знает, кем), да фотография на деревянном кресте. Здесь не было ни свежих цветов, ни следов, здесь всё было тихо и мёртво. Значит, её больше не навещали. Значит, храм в этом деле важнее. Мне было жаль баб Шуру, правда, это хреново, когда вот так, но мне надо было решать и свои проблемы тоже. Шум подъезжающей машины не застал меня врасплох, но всё равно я вздрогнула и обернулась. Я не испытывала к Кладбищу чувств любви или влюблённости. Я поставила точку, когда послала её на *уй. Но я ничего не могла с собой поделать. Она была для меня, как нечто особенное, как запретная река из какао. Когда я увидела её, первым отозвался мой живот, потом потянуло сердце. — Ты пришла. Кладбище улыбнулась мне. Мы даже хотели обняться, но вовремя опомнились. Я осмотрелась по сторонам, поёжилась, потом предложила. — Пойдем отсюда. Здесь холодно. Мы болтали всю дорогу, пока шли к моей даче. Мы болтали обо всём, кроме по-настоящему важных для меня тем. Я наврала ей, сказав, что замёрзла. Всю дорогу я оглядывалась, опасаясь сама не зная чего. Впрочем, Кладбище вела себя также. Со стороны мы походили на двух спятивших биполярников, решивших встретиться в самом неподходящем для психов месте. Когда мы пришли домой, Кладбище обняла меня и поцеловала. Наверное, тут уже всё зависело от меня — прямо сейчас у нас мог бы быть секс, если бы я захотела и позволила. Но я не хотела. Слишком много жести навалилось на меня. Я же не Рэмбо. И не Лара Крофт. Я не могу жить в условиях вечного *издеца. Как морального, так и физического. Хорошо, что Кладбище это поняла. Мы сидели с ней на постели, пили алкоголь из её фляжки и смотрели друг на друга, как идиоты. — Мне тебя не хватало, Маш. Я кивнула. Меня интересовало другое. — Кто твоя тётка поживает? — Нормально. Почему ты спрашиваешь? Кладбище делает глоток и передает фляжку мне. Пью я, потом рассказываю ей всё. Я рассказываю ей о наркотиках, о школе, об обыске у бабани и РПЦ. Судя по её лицу, она *хренела. — Теперь рассказывай ты. Я должна знать, кто портит мне жизнь. — Маш, я даже не знаю. Блин. Я, конечно, *рихуела немного от того, что ты мне сейчас рассказала. Кладбище больше не пьёт. Тупо смотрит на свою флягу, потом переводит взгляд на меня. — Анна Сергеевна, ну, моя тётка. Она в политике вся, живёт этим. У неё вечно какие-то дела, она вечно где-то, с кем-то. Мы с ней почти не видимся. — А муж? Дети есть? — Смеёшься? — Нет, — я не смеюсь. Мне плакать хочется. — Понимаешь, моя тётка, она повёрнутая. Она очень толкает всю эту чушь про традиционность в массы, в правительство. Вся эта тема с правильными ориентациями — её. И у неё куча сторонников, они постоянно финансируют её фонды. Но своей семьи у неё нет. Ей типа некогда было детей заводить. — А сейчас? — А сейчас поздно. — Ясно. Значит, заводы с пароходами на первом месте. Я поняла. — Что ты поняла? — Неважно. Зачем ты приехала, Кладбище? Мы смотрим друг на друга в упор. — Маш, вообще-то я тебя увидеть хотела. — А если она узнает? Твоя Анна Сергеевна. — Не узнает. Не веришь мне? Не верю. Смотрю в окно, на то, как за нами подсматривает тёмная зимняя стужа. Мне уже не страшно, я просто устала. — Да даже если и узнает. Мне *охуй, Маш. Ну отпиздит она меня, деньги отберёт. Дальше-то что? Меня всё равно к тебе тянет, я всё равно к тебе убегу. Я сделала свой выбор, ты мне дороже.