homophobia

Далеко за полночь было, но сон предательски бежал от меня. Мне было жарко одной в этой постели. Я лежала, ворочалась, думала о Кладбище, о бабане и о том, что всё это ничем хорошим не кончится. Я жалела о произошедшем, я ругала себя за то, что позволила нам встретиться. Это была какая-то глупая ошибка. Я пялилась в темноту, ненавидела себя, когда снаружи раздались глухие удары — кто-то бил в дверь, не слишком церемонясь о её сохранности. Во мне ещё гулял алкоголь, я не слишком соображала, поэтому подумала, что это Кладбище. Она могла забыть что-то и вернуться. Или вернуться, потому что забыла меня трахнуть. Потом я подумала, что это соседи, возможно, это у них что-то случилось. Может быть, им моя помощь нужна? Я встала, прошла по коридору и без особо страха распахнула дверь, ожидая увидеть кого угодно (даже зомби Баб Шуры с ошмётками из кожи и вытянутыми вперёд руками), но только не живую Анну Сергеевну. Не тётку Кладбища у себя на даче. — Чёрт, — я. — Точно. Анна Сергеевна кивнула, легко вошла в дом и по-хозяйски осмотрелась. Я больше ничего не могла ей сказать, я просто открывала рот, как рыба-идиотка, а потом взвизгнула и начала пятиться. Мне было пофиг на то, как я сейчас выгляжу, и что мой страх настолько очевиден. Спиной я наткнулась на стол, развернулась и со всех ног побежала в комнату. Я хотела запереть там дверь, как-то забаррикадироваться, защитить себя, но не успела. Тётка Кладбища перехватила. — А ты, я вижу, так ничего и не поняла. Голос у Анны Сергеевны мягкий, женский. Какой-то до извращения материнский. Так не разговаривают люди, которые пришли выяснять отношения или убивать тех, кого и за людей-то не считают. Я смотрела на то, как она ходит по комнате, на её силуэт. Потом, на всякий случай, отползла подальше, в красный угол, под иконы. — Очень жаль, Марь-Пална, что ты такая безмозглая. Столько проблем от тебя. — Я не безмозглая. Я всё поняла, правда. — Да что ты говоришь. — Честное слово! Анна Сергеевна перестала ходить, остановилась, посмотрела на меня, потом подняла свой взгляд на старую икону Николая Чудотворца. Вздохнула. — Врать взрослым нехорошо. Но тебя, по всей видимости, и этому не учили. — Учили. — Рот закрой. От тётки Кладбища стойко пахнет зимой, лесными шишками и праведным гневом. Я закрываю свой рот и смотрю на неё, как смотрит собака (снизу вверх). На то, как она снова ходит по небольшому помещению моей комнаты; на её хороший классический костюм и на её чистые чиновничьи ботинки. Она ведь даже не переоделась после рабочего дня. Наверное, рванула прямо так со своих заседаний и законодательных собраний. — Я же предупреждала тебя. В голос Анны Сергеевны вновь просочился елей притворного сочувствия и мягкости. — Я же говорила тебе не лезть, паскуда, в нашу семью. Говорила? Я молчала, потому что она ничего такого мне не говорила. Уж "паскуду" бы я запомнила точно. — Говорила. Но ты, разумеется, слишком тупая, чтобы с тобой по-хорошему. Анна Сергеевна подбирается ко мне всё ближе, гипнотизируя меня своим взглядом и запуская мне в голову своих червяков. — Скажи мне, Марь-Пална, ты снова трахалась с моей племянницей? Моё сердце ухнуло, потом остановилось на несколько секунд. Мне очень хотелось убедить эту женщину в обратном, но я не могла. Мне хотелось взять соседский дробовик и убедить её убраться, но и этого я не могла. Что мне оставалось? Я заплакала. — Ну да. Следовало догадаться. Ради твоей *изды она и сорвалась. В отличие от меня, у тётки Кладбища дар красноречия никуда не пропадал, и плакать ей не хотелось. Анна Сергеевна улыбнулась мне как-то странно, достала из кармана перчатки и неторопливо надела их. Потом выудила из другого кармана какой-то небольшой зип-пакетик (в таких нормальные люди бисер хранят) и легко кинула его мне. Попало сначала в голову, потом уже в руки. — Это ч-что? Я знаю, что это было и без тёткиных ответов. Я уже видела такое у мамы, когда у нас ещё деньги были. Или когда очередной телевизор пропадал. Просто мне очень не хотелось в это верить. — Это твои наркотики, Марь-Пална. Анна Сергеевна смотрит на меня нежно и разговаривает со мной так же, как с дауном. — Точнее, Марь-Пална, это твой кокаин. Открою тебе тайну — за него тебя посадят. Наверное, очень надолго. — Но это не мои наркотики! Я не верю. — Твои-твои, — тётка Кладбища усмехается, глядя на то, как мои руки нервно мнут её "подарок". Как-то быстро её лицо из доброго становится неприятным. Анна Сергеевна больше не смотрит на меня, будто теряет ко мне всякий интерес. Она показательно пялится на свои наручные часы, потом спокойно идёт к выходу. — Стой! Это не мои наркотики! Это не моё! Как осоловелая, я перевожу взгляд с кокаина на Анну Сергеевну. Я не хочу за решётку, я же нормальный человек — мне нужна моя свобода, я не хочу её терять, и я тупо не переживу тюрьмы. На меня что-то нашло. Видимо, сказался перманентный стресс последних месяцев и, возможно, немного моя дурь. Я почему-то закричала и кинула наркотики в спину Анны Сергеевны. Я не хотела, правда, просто мне очень нужно, чтобы эта страшная женщина забрала свой пакет из-под бисера и оставила меня в покое. — Ты *хуела?! Не знаю. Наверное, да, но всё относительно. Мой крик срывается на тишину. Я молча наблюдаю за тем, как тётка Кладбища поднимает пакетик с пола, как она разворачивается и идёт ко мне. Она подходит ко мне вплотную и садится прямо передо мной. На корточки. Почему-то мне кажется, что прямо сейчас мне будет очень больно. Что я получу удар в лицо. Или мне свернут шею. Это всё будет очень логичным в сложившихся обстоятельствах. Из-за страха смерти или крови, я дышу очень часто. Я пытаюсь надышаться, но вместо кислорода в меня входит аромат мятной жвачки Анны Сергеевны. Несколько секунд я дышу только ею. Я смотрю на её женственный пухлый рот, на её шею и ожидаю всего. Я ожидаю даже самого дикого бреда, но только не того, что происходит здесь и сейчас. Анна Сергеевна, в свою очередь, отрывается от созерцания моего лица. Несколько секунд она ещё будто думает, что со мной делать потом виртуозно открывает свой "волшебный" пакетик и ловко переворачивает его над моей головой. На меня летит "пыль" или "мука", она попадает мне в глаза и на плечи. Я вся в ней. Я покрыта дурью, но тётка Кладбища не отстраняется. Она пристально смотрит на то, как я стою на коленях (вся белесо-кокаиновая) и как кашляю, и как я трясу своими деревянными конечностями, точно на шарнирах. Она пялится на меня всё время, и вдруг начинает смеяться. Потом успокаивается, встаёт, отряхивает свои колени, называет меня *ёбищем и уходит. Мне до сих пор плохо во рту, но я кричу ей вслед, что мы с Кладбищем не трахались, что между нами ничего не было. Я слышу её шаги в коридоре, потом — как она идёт к забору, слышу снег под её ногами, и как раздраженно хлопает дверь её машины. Я слышу, как она уезжает. Я слышу всё. Я поднимаю взгляд наверх, к образам, потом встаю и сама бреду к выходу. Я иду на улицу, не обращая внимания на холод. Мне плевать, что я получу обморожение или заболею, я и так уже болею чем-то неведомым. Я судорожно обтираю свои плечи, свою ночнушку снегом, пытаясь смыть с себя наркотики. Я очень хочу смыть их и из памяти, но это сложнее. В темноте двора порошок исчезает быстрее, чем тает снег, и ощущения такие, будто я не школьница, а кокаиновая снежная фея. Будто это всё прикол и развлечение. К утру ничего не прошло, мне было так же паршиво, и я не спала всю ночь — вымыла все комнаты, проветрила весь дом, привела себя в порядок и чудом не заболела. Мне очень хотелось позвонить кому-нибудь и всё рассказать, передать ответственность за меня кому-нибудь другому, кому-нибудь из взрослых, но у меня не было на примете таких людей. У меня была только старенькая бабаня, которой я никогда ничего не расскажу. Очень скоро пришли соседи (те, что с ружьем), они осмотрелись, доброжелательно похвалили меня за чистоту в доме, принесли мне пряники, как угощение, и остались на чай. Всё было хорошо, но я не понимала, как так вышло, что они ничего не слышали. Ладно машина ночью, но у меня собака была заперта в одной из комнат, она, не умолкая, лаяла на Анну Сергеевну. Мне не хотелось верить в чужой *охуизм, я поблагодарила их за всё и за пряники тоже, потом проводила их до крыльца и села читать книгу в интернете. Мне нужно было занять свой мозг чем-то нейтральным. Какими-то чужими проблемами, которых не существует. «Машенька, здравствуй. Как у тебя дела?» Окно книги закрывает окно-сообщение от училки. Пока я думаю над тем, как лучше мне её послать, не оставшись на второй год в выпускном классе, мне приходит новое. «Поверь мне, я очень за тебя переживаю» «Спасибо. Не надо. Со мной всё хорошо» «Послушай, Маша, ты не одна. Если что, я всегда рядом» Очень сомневаюсь. «Я знаю» «Хорошо. Если хочешь, я приеду. Мы поговорим» Я фыркнула и переключилась на книгу. Я же не думала, что она действительно приедет.