homophobia

Было невинное снежное утро, мы просто сидели, пили чай с училкиным тортом (это она его привезла) и не знали, куда себя деть. Не знаю, как ей, но мне, например, было некомфортно. Разумеется, я не собиралась ей ничего рассказывать. Я бы сама не поверила в то, что произошло со мной той ночью. И меньше всего мне хотелось, чтобы надо мной смеялись, называя меня Мюнхаузеном. — Маш, я хочу, чтобы ты осознала — всё это очень серьезно. Ага — я киваю. — Я осознала. — Конечно, я не очень понимаю, что происходит с тобой и вокруг тебя, но надеюсь, что ты понимаешь. Я-то знала, что происходит со мной, почему и зачем, но строить из себя овцу было безопаснее. Я кивала, как дура, пила свой чай, ела её торт и абсолютно не понимала, какого хрена абсолютно чужой мне человек добровольно суёт свою голову в эту петлю. Она реально думает, это весёлое приключение? Что это забавно? Нет, конечно, это её выбор, она взрослый человек, но я не собираюсь брать на себя ответственность и быть той, кто выбьет табурет из-под её ног. Это не её история, и левые жертвы тут ни к чему. — Маша, я переживаю за тебя. Очень сильно. — Почему? Чай остыл и стал похож на горькую, коричневую жижу. Мне больше не хотелось пить. Я хотела понять. — Ну, как это почему? Училка заёрзала и почему-то покраснела. Впервые за это утро. — Знаешь, Маш, это нормально. Переживать. Наверное, да, но не в моём случае. Нельзя рассчитывать на мою откровенность и врать мне в глаза одновременно. Это неправильно. Это законы взрослого мира, но не моего. — Спасибо вам за торт. Он очень вкусный. — Маша, я навела справки! Начинается. Училка вскочила и с такой силой схватилась за наш старенький стол, что у неё побелели пальцы. Раньше я бы впечатлилась, но после Анны Сергеевны и её "нежностей" меня трудно удивить чужими перепадами настроения. — Какие ещё справки? — Такие. Я всё узнала! Всё! РПЦ, эти лекции, коллегия из органов, Маша, мне удалось узнать, кто был инициатором всего этого. Браво. Она ещё больше раскраснелась, и теперь её худое, живое лицо пылало то ли от переполнявших её эмоций, то ли от её игр в диванного детектива. Не знаю, мне этого не понять. Я продолжала спокойно сидеть, играть с чайной ложкой и ждать, когда она уже свалит. Не ложка. Училка, конечно. — И теперь, Маш, когда я всё знаю, я хочу понять. Понимаешь, мне нужно какое-то логическое объяснение тому факту, что эта... что этот политик как-то связана с тобой. Физичка делает многозначительную паузу, смотрит на меня и, наверное, ждёт, что вот прямо сейчас я брошу валять дурака, брошу свою ложку, гордость (что-то там ещё) и брошусь к ней в объятия с благодарностями. Не дождалась. — Думаю, мне можно не называть её имя. Ты ведь и так его знаешь, да? Я неопределенно пожимаю плечами, мне нечего ей ответить. Вернее, мне совсем не хочется ей отвечать. Это училке нужны шарады, психологические игры на эрудицию и покатушки ко мне на дачу. Это ей нравится чувствовать себя *евъебенно-крутой тётей, когда появляется свободное от работы время. Конечно, ей-то кокаин на голову не высыпали. Я вздохнула и поднялась на ноги — надо завязывать с чаепитиями. — Маша! Она правильно поняла мой настрой, поэтому, наверное, схватила меня за руку. У неё были ледяные пальцы и взгляд, который я не смогла понять. — Маша, пожалуйста, не бойся. Я помогу тебе. — Мне не надо помогать. Вышло довольно резко. — Хорошо. Я понимаю. Хочешь, чтобы я ушла? Я кивнула и вырвала свою руку из рук учительницы. Потом дождалась, пока она свалит, и пошла собирать свои вещи. Я не собиралась здесь больше оставаться. Этот дом — не моё убежище, это какая-то ловушка. Когда я вернулась, на Питер уже опустились сумерки. Тёмная ватная глазурь из снега, дождя и жёлтых желтков-окон раскрасила проплывающие мимо меня дома в сюрреализм нереальных оттенков. Казалось, это не мой родной город, не мои родные улицы, а что-то лишь отдаленно знакомое мне. Какое-то новое полотно. Я зашла в подъезд, поднялась на нужный этаж, открыла дверь своим ключом и порывисто обняла бабаню. Не знаю, удивилась ли она моему возвращению (я же не сегодня должна была вернуться). Просто, видимо, бабаня скучала не меньше моего. Она не стала у меня ничего спрашивать, допытываться, мне же нужно было время, чтобы отвлечься от всего и вернуться к учебе. Я многое пропустила, и теперь плохо представляла, как буду напяливать на себя очередную маску *охуизма и входить в привычное русло. На следующий день я не стала ничего пропускать, просто собралась и пошла в школу так, будто ничего не произошло. Я старалась не обращать внимания на взгляды, которыми одаривали меня мои же одноклассники, и на их сплетни за моей спиной. Я делала вид, что не слышу их, тупо отключалась и всё. Моя жизнь как-то сама собой вернулась в ритм автомата, который был у меня при расставании с Кладбищем — я вставала, шла в школу, возвращалась со школы, делала домашку, гуляла со своим псом, тупила и ложилась спать. Со временем, мне удалось наверстать упущенное, я даже несколько контрольных написала на "отлично". Не знаю, как, видимо, из-за того, что учителя меня особо не дёргали. Они делали мне всяческие поблажки, будто у меня особый статус был, приравненный к ВИЧ плюс. Кстати, отношение физички тоже изменилось — она тупо избегала меня. Даже работы мои не проверяла, откладывала и ставила "хор". Серьёзно, я однажды так проверочную написала, специально полную муть несла — палочки, закорючки. А получила за это "хор" и всё. Дни шли, и всё как-то начало устаканиваться. Никто больше не влетал к нам с бабаней в квартиру, не бил ничего, не орал и не стремился усадить меня на скамью подсудимых. Мы перестали вздрагивать от любого шума или бояться наступления ночи, мы засыпали спокойно и так же спокойно просыпались. Не было никакой слежки, писем, с нами вновь начали здороваться соседи, и однажды до меня дошло, что всё закончилось. Что кошмара больше не будет. Что теперь я свободна, и должна хорошо усвоить тот урок, который мне преподали. Не знаю, что я испытала в тот момент, когда ощутила дыхание свободы. Это было не счастье. Это было нечто большим, чем счастье. Наверное, именно из-за этой эйфории, несмотря на загруженность, на близость ЕГЭ, я чувствовала, что у меня ещё полно сил и энергии. Может быть, это состояние психики даже имеет своё название, я не знаю, но у меня был огромный моральный подъем, мне очень хотелось творить, что-то делать. Я недолго думала, чем мне заняться, просто записалась в группу и стала брать дополнительные занятия по английскому языку. Мне нравилось нагружать свой мозг чем-то полезным, какими-то новыми знаниями, а не запретными мыслями о Кладбище и её чокнутой тёте. В тот вечер я тоже собиралась на английский, по привычке закидывала в рюкзак ручки, рабочую тетрадь, когда мне пришла смс с незнакомого номера. Первой мыслью было просто удалить сообщение, не читая. На моем месте так бы поступил каждый нормальный человек. Жаль, что я не такая. «Привет, Маш) Я очень по тебе соскучилась. Как ты поживаешь?» Это был самый худший урок английского в моей жизни. Половину я тупо прослушала, а потом просто взяла свои вещи и сбежала. Меня мутило от нервов, от них же у меня дико болел живот. Я вернулась домой, упала на кровать прямо так, в пуховике, и быстро написала Кладбищу, что всё кончено. «Маш, ты серьезно сейчас?» «Да. Хватит с меня всего этого» «Даже так. И почему? Это из-за моей тётки?» «Нет. Это из-за тебя» Наша переписка с посылами как-то плавно перетекла в следующий день. Кладбище хотела меня и ответов, а я больше не хотела проблем. «Маш, пожалуйста, дай мне всё объяснить» «Нет» «Давай, просто встретимся и поговорим» «Нет» Я не собиралась с ней встречаться или говорить. Тем более, не хотела никаких выяснений и отношений, но Кладбище, видимо, считала иначе. — Ты что здесь делаешь? Она "пасла" меня около школы. Всё такая же. — Привет, Маш. — А ты, я вижу, вся в свою тётку. — Что? — То. Как ты узнала, где я учусь? Кладбище махнула рукой. Ей это не важно, а мне важно. — Маш, я поговорить с тобой пришла, а не выяснять отношения. Я не собираюсь с тобой ругаться. Просто скажи мне, что происходит? Мы так и стоим на школьном крыльце, мимо нас безучастно проплывают беззаботные стайки учеников, я смотрю на них, дышу и изо всех сил стараюсь сохранить своё самообладание. — Уже ничего не происходит. Всё, что происходило, уже произошло. — Эй, да что случилось? — Без "эй". — Хорошо, прости, что случилось? Это моя тётка, да? Она тебе что-то сделала? Она тебя обидела? — Девочки, у вас всё хорошо? Училка. Я рот не успела открыть, а она уже подошла, появилась, как чёрт из табакерки. Я вспомнила, какие у нее ледяные руки, как она хотела правды и справедливости, и почему-то поёжилась. — А это ещё кто? — Кладбище достала пачку сигарет и кивнула на училку. Мне хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, только не стоять сейчас между ними. — Это моя учительница по физике. — А-а. Ясно. А то я уж подумала, что это твоя новая... подружка. Кладбище усмехнулась и прикурила. Вся теплота в её голосе куда-то испарилась. — Ну, бывай, училка. А ты, Маш, хорошо подумай. Я не самый плохой вариант, поверь мне.