homophobia

— Маш, это она что, так угрожает? Физичка. Задолбала меня. — Нет. — Как это нет? Тогда что это было? Я раздражённо пожимаю плечами. — Не знаю. Что-то. — Это не что-то, Маша. Это конкретное предупреждение. — А, ну теперь ясно. — Это нельзя так оставлять. Тебе нужна защита. У училки длинный пуховик, уже запачканный неосторожными брызгами, и дурацкая сумка на длинных ручках. Она вся дурацкая, училка эта, с ног до головы. Зачем вот она остановилась и выпытывает теперь? До этого же мы шли с ней вместе. Бок о бок. Бессмысленно наступая ботинками на грязные лужи асфальта. Также бессмысленно наступают солдаты, когда идёт война со здравым смыслом. — Вы ради этого меня до дома провожаете? Да? Защитить меня хотите? Я, можно сказать, шанс ей даю. Только пусть она скажет мне правду. Я согласна выслушать любую её ересь, любые мультики из её головы, лишь бы они отражали училкину реальность. Всё, что угодно. Вот только ничего не меняется, училке *осрать, — она продолжает стоять, пялиться на меня и тщательно продумывать очередную "безобидную" ложь, которая выставит её в геройском свете. Типа она не "того", это я такая тупая. — Мне показалось это не лишним. Проводить тебя. Маш, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Клёво. Спасибо. Меня *аебала ложь. Я иду домой, потому что мне хочется домой. Мне нужно помыться после Кладбища и решить, как жить дальше. Я устала и от недомолвок, и от слов тоже, вот только училка не отстаёт, ей плевать на мои "хочу", она, как какой-то волшебный *олбоёб, упорно идёт за мной следом. — Так кто она такая? В смысле? — Та девочка, которая тебе угрожала. Кто она, Маш? А, это. Я останавливаюсь на пешеходном и смотрю по сторонам. Молчу. Плотное движение машин поглощает училкин монолог, как вата. Я и не слушаю её, я думаю о том, сделать ли мне сейчас шаг вперёд, под колёса, и что от этого изменится. В глобальном смысле. — Маш, так ты ответишь мне? — Отвечу, если оставите меня в покое. — Хорошо. — Обещаете? — Да. Загорается зелёный. — Она никто, честно. А теперь спасибо вам, дальше я сама. Училка молча нагоняет меня, когда я уже заворачиваю за угол соседнего дома. Мы идём мимо чужих подъездов к моему — через цинковые белила лабиринтов из припаркованных машин. — Маша, всё, что касается тебя, это важно. Пойми ты это! Раньше я бы предпочла другой путь, более короткий. Там и людей больше, и дорога чище. Но мне не хотелось, чтобы нас видели вместе. Это *издец — в очередной раз становиться жертвой соседских пересудов. — Ладно, Маш. Как знаешь, — училка выдохлась и проиграла. И мне её не жаль. Ни её саму, ни её лживых порывов, она же взрослая, она сама должна понимать, что на вранье далеко не уедешь. — Маша! Я обернулась, лишь бы от меня отстали. — Если с тобой что-то случится, если тебе вдруг станет плохо или потребуется моя помощь, пиши мне в любое время. Хорошо? Когда я заходила в подъезд, она продолжала стоять. Как в глупом кино с плохими актёрами и со сценарием, написанным на коленке. Подъезд встретил меня уже родными ароматами наваристого супа, кошачьей мочи и вечно мокрых половиц. Я поднималась к себе, преодолевая пролёт за пролётом. В моей голове была каша из Кладбища, училки и полного непонимания, как мне поступить сегодня. И завтра. И все те дни, которые мне дадут пожить спокойно. — Ботинки сразу мыть. Здесь не оставляй — ты смотри, опять сколько грязи понатаскала. Где ты так ходишь?! Ох, Господи! Как в школе? — Нормально. — Манька, а ты чего это такая? Бабаня остановила свой монолог на полуслове и посмотрела на меня с подозрением. — Какая? — Не знаю. Понурая какая-то. Ты что это, беременная что ли? Самый главный бабанин кошмар. — Нет. Просто голова болит. — А, ну голова — это ерунда. Есть-то будешь? Врать бабане стало хоть и дрянной, но необходимостью. Я же её берегу. Я не хочу, чтобы её удар хватил. Я снимаю ботинки, мою их, как мне сказали, потом неаккуратно бросаю их в углу и, игнорируя обед, иду в свою комнату. Меня тошнит из-за нервов, мне трудно сосредоточиться, потому что у меня дрожат коленки и внутренности — кажется, именно так начинаются плохие заболевания. Я погуглила свои симптомы и села писать сочинение, когда в мою комнату влетела всклокоченная бабаня. На ней лица не было, а я, испугавшись, так до конца и не разобралась, что там у неё случилось. Вроде как, позвонили из больницы, потому что одной из бабаниных сестёр стало плохо. Я эту сестру сто лет не видела (из-за моих неблагополучных родителей наша родня нас избегает), знаю лишь, что она одинокая и живёт в соседнем городе. Бабаня была напугана не меньше моего, она как-то очень быстро собралась и уехала, оставив нас с псом одних в квартире. Разумеется, уроки были забыты. Я ходила по комнате, крутилась, нервно нарезая круги, и думала лишь о том, как бы мою бабаню саму не шандарахнуло на радостях. Не знаю, сколько прошло времени, может, пара часов, может, и больше когда в нашу дверь позвонили. Конечно, это могли быть и соседи, и бабанины подружки, но наученная горьким опытом, я предварительно посмотрела в глазок. Дядька какой-то. — Это кто? — Курьер. На мужчине была фирменная жёлтая куртка, такая же кепка и полное скуки выражение на мясистом одутловатом лице. Вряд ли он привез мне кокаин или чью-нибудь отрубленную голову. Я, конечно, ещё посомневалась, подумала немного, но всё же открыла дверь. Мне тут же вручили в руки букет роз и попросили расписаться там, где галочка. — Наверное, это ошибка какая-то. Я как бы не жду никаких цветов. Расписалась. — Ну и что? Мужчина посмотрел на меня с тоской. — Кто-то покойнику вашему решил сюрприз сделать. — Какому ещё покойнику? Курьер пожал плечами — ему всё равно, ему до галочки на всё, а до меня только потом дошло, когда я букет в воду поставила. Увидела, что в обрамлении пышных роз прячется витиевато-траурная, с чёрной позолотой лента. "От твоего Кладбища" Я тут же вынула букет из воды, замотала его в множество пакетов, чтобы соседи не увидели, и отнесла на помойку. А на обратном пути мне позвонили. — Хай. Как тебе мой подарок? Я чувствовала, как она улыбается, как она довольна собой. Меня же всю трясло от злости. — Он отвратительный. Кладбище хрипло хохотнула. — Да ладно тебе, Машка. Загробный мир, все дела — это же наша с тобой тема. — Иди ты в жопу со своим загробным миром! — Эй, а почему ты злишься? Ну, не нравится, выкини. В чём проблема-то? Всё равно твоя баб Аня ничего не узнает. — Откуда ты знаешь? Я нервно обернулась и зашла в подъезд. Я хотела как можно скорее попасть к себе в квартиру, спрятаться там, но остановилась на третьем этаже — до меня дошло. — Это из-за тебя она уехала? — Думаю, да. — Скажи, Кладбище, ты вообще нормальная? — Хороший вопрос. Она опять засмеялась, а у меня холод по спине табуном пробежался. Мне было совсем не смешно — меня жрал изнутри мой же страх. Кое-как я доползла до своей квартиры, на автомате закрыла за собой дверь, сняла обувь и почему-то, не раздеваясь, сразу пошла блуждать по комнатам. Кладбище молчала, я тоже. Не знаю, чего она ждала и испытывала ли она хоть какой-то стыд за то, что натворила. Когда мне надоело ходить, я залезла в пустую, холодную ванну. Из-за высоких чугунных стен я не видела мир, и мне очень хотелось верить, что и миру меня не видно тоже. Прошла куча времени, когда я решилась прервать молчание. — Как ты это сделала? — Ну ты смешная, Маш. Как и всё в этой жизни — приехала, дала денег. — И врач согласился? Это был риторический вопрос. Но хорошо, что она промолчала и не засмеялась. — Ты на голову больная, Кладбище. Тебе лечиться надо, по тебе дурка плачет. Ты вообще понимаешь, да, что напугала бабаню? Ты в курсе, что это, блин, нихрена не прикол? — Типа того. — Типа того? — Ага. А если серьёзно, хочешь знать, Маш, что реально не прикол? Я слышу, как она курит. — Я тебя сейчас дико хочу трахнуть. Вот это не прикол. *издец. — Поздравляю тебя. — Спасибо. Давай, я приеду. Обещаю, будет клёво. — Клёво больше не будет. Обещаю. Я бросила трубку. Потом ещё долго сидела в ванной и втыкала в одну и ту же точку. А поздно ночью вернулась моя бабаня, серая от усталости, стресса и ещё хрен знает, от чего. Мы обнялись, она выпила свою сердечную таблетку и рассказала мне про "ложный вызов". Не знаю, что я испытывала тогда, муки совести за *банутые желания Кладбища или злость на себя за собственную беспечность. Или всё это одновременно. Мне было трудно стереть из памяти события того дня. Всё это не выходило из моей головы, я парилась, думала, вечно всё анализировала. Потом мне надоело тратить на это своё время, и я постаралась раствориться в учёбе. Я старалась не пропускать школу и нормально учиться, мне даже удалось сблизиться с несколькими ребятами, у кого на первом месте стояла учеба, а не вписки с потрахушками. Мне нравилось слушать их планы на жизнь, где каждый год ближайшего десятилетия был расписан чуть ли не по минутам. Я сравнивала их жизнь со своей, думала о том, что ждёт меня в будущем, но виделась мне почему-то только чёрная сосущая пропасть.