homophobia

Дни медленно тянулись друг за другом, ковыляли, страдая, как сиамские близнецы. Это даже не время было — так, уродское несчастье какое-то. Мне было страшно (перманентно), я постоянно ждала каких-то новых "приколов", очередной подставы, которая взорвёт мой мозг или уничтожит меня целиком. Чтобы хоть как-то успокоить своё это зацикливание, пришлось тайно подружиться с «Пустырником». Я закидывалась им на ночь, лишь бы не думать. Первое время это спасало, потом «Пустырник» перестал помогать, денег на нормальное лекарство у меня не было, и я просто забила. А что, собственно, я могла изменить? Я просто продолжала жить. В среду, как обычно, сходила на английский, мы прошли, наконец, неправильные глаголы, написали небольшую проверочную и теперь я размышляла, как мне лучше идти до дома. Тем путём, что быстрее или тем, что безопаснее. Я вышла из здания, на автопилоте повернула налево, за угол, и в прямом смысле слова столкнулась с капотом машины. Некоторое время я, как *упиздень, тёрла свой бок, созерцая этот чёрный "корабль", потом опустилось окно у водителя и знакомый мне голос весело скомандовал: — Садись, Марь-Пална. Садиться мне не хотелось. — Не тупи. Быстрее! Я села. Хлопнула дверью, и мы поплыли по холодным улицам моего города. Анна Сергеевна не смотрела на меня, я же изо всех сил старалась не пялиться на неё. Это выглядело комично, я знаю, но мне вообще ни разу не смешно. Я как-то не планировала умирать сегодня — у нас с бабаней даже денег нет на нормальные похороны. А раз нет денег, закопают там же, где и баб Шуру — на задворках СНТ. Вот забава-то у Кладбища будет. — Нам нужно поговорить. — Вам? Со мной? Зачем это? Это что, шутка такая? Мы свернули на тихую улицу и остановились. Анна Сергеевна, не обращая на меня (вжавшуюся в сидение) никакого внимания, деловито-спокойно потянулась к бардачку, достала оттуда сигареты и смешную фиолетовую зажигалку с мультяшными кроликами. — Долго я думала, Марь-Пална, что с тобой делать. Прикурила. — Что же мне, *лядь, такого с тобой сделать, чтобы ты, сука, наконец, оставила в покое мою семью. — Я вообще не трогаю вашу семью. — Ещё как трогаешь. Спорить, видимо, бесполезно. Я замолкаю, смотрю на то, как она курит. На её холёные руки, на её пальцы с дорогими кольцами, на весь этот лоск, созданный деньгами налогоплательщиков. — Она ведь ни черта не понимает. Пиздить её или говорить с ней бесполезно. Запереть её в закрытых школах? Да без проблем, запирала. Только она оттуда сбегает. Ладно, один раз, так постоянно. К тебе, кстати, сбегает. Тётка Кладбища выпускает дым и смотрит на меня в упор. Мне неуютно под её взглядом, в нём отражается лишь алчный блеск и презрение ко мне. Я очень хочу, чтобы она перестала на меня так смотреть. Я хочу убежать прямо сейчас, просто не знаю, куда и как. И что мне такого сделать, чтобы, когда я убежала, меня не нашли. — В общем, я решила, что дам тебе денег. Пауза. — Я дам тебе денег, ты скажешь моей племяннице, что нашла себе парня, наплетешь ей разной *ерни про себя и навсегда *ъбешься в туман. — Серьёзно? От неожиданности, я даже перестала её бояться. — Клёво. Сначала вы посадить меня хотели, наркоту мне давали, а теперь деньги предлагаете? Анна Сергеевна скрыла своё раздражение за белоснежной улыбкой. Из неё бы вышла отличная мать, не будь она такой *банутой. — Это в прошлом, Марь-Пална. Я молчу, но почему-то ей верю. Если бы она хотела, то давно бы упекла меня за решётку. — Ну, посажу я тебя сейчас. И? — Не знаю. Мне душно, я пожимаю плечами. — Сяду, наверное. Если посадите. — Ты-то сядешь, это понятно. Вот только она же моментом лютой *ерни нагородит. Потом за тобой следом на зону рванёт. Ты же ей всю башку засрала гнильём своим. Она же бредит тобой. Анна Сергеевна выкинула сигарету, и мы тронулись с места. — Я вот только одного, Марь-Пална, понять не могу. Что она в тебе нашла? Что в тебе такого? Ты же обычная, рядовая серая мышь. На *ера, спрашивается, ради тебя так выделываться? Или у тебя *изда золотая? — Вот у неё и спросите. — Обязательно спрошу. И не раз. Я сглотнула обиду. Меня не трогали ни её издевательский тон, ни её оскорбления, мне было плевать, что там обо мне думает тётка Кладбища — это я переживу. Мне сейчас как-то в общем выжить надо. — И давно ты такая ненормальная? — в отличие от меня, Анне Сергеевне было куда веселее. — Я не ненормальная. — Да? А какая ты? Молчу, потому что это бесполезно и тупо ей что-то доказывать. Я смотрю в окно, на дождь-снег, который падает с неба, не переставая. Мы катаемся по моему району, чудом не сбивая машин и людей. И это совсем не похоже на мою привычную жизнь (со стрессами и переживаниями), скорее, на компьютерную игру из восьми бит и с обещанным game over-ом в конце. — Я думаю, ты болеешь, Марь-Пална. — Интересно, чем. — Да *уй знает. Лесбиянством своим. — А-а. — И племянницу мою заразила говном этим. — Ясно. Вы сами-то не боитесь заразиться? Мы взглянули друг на друга — она с интересом, а я с мольбой, чтобы всё это поскорее закончилось. Не знаю, сколько ещё времени прошло, прежде чем мы остановились на соседней улице. Отсюда до моего дома минут пять быстрым шагом. — Эй. Ты куда собралась? — Домой. Нельзя? Видимо, нет. — Марь-Пална, ты же отдаешь себе отчет, что если с моей племянницей что-то случится, я с тебя три шкуры спущу? Если она из-за тебя вены вскроет. Или с балкона сиганёт. Или таблеток нажрется от большой любви к тебе. История с наркотиками — это ведь не предел моих возможностей. Она вновь тянется к сигаретам. — Я тебе не то, чтобы жизнь искалечу. Жизнь — это *ерня. Я тебе ноги переломаю, инвалидом сделаю. Потому что ты, и только ты в этом виновата. Поняла меня? Я устало киваю. — Это поняла. Я другое понять не могу. Вы мне только что сказали держаться от Кладбища подальше. — Верно. — И? От меня-то вы чего хотите? Что мне делать? Оберегать, не приближаясь? Я не Боженька, я так не умею. Анна Сергеевна зажала сигарету в зубах и улыбнулась мне вполне искренне. — Понятия не имею, Марь-Пална, выкручивайся. Расхлёбывай свою розовую кашу. И про деньги, кстати, подумай, моё предложение в силе. Ну да. Наверное, так и сажают людей на счётчик. Когда ты весь вроде как и существуешь, но себе уже не принадлежишь. После разговора с тёткой Кладбища я ещё долго не могла прийти в себя. Я не понимала, как так, взрослый, здравомыслящий человек, у которого в руках власть народная, может перекладывать свои проблемы на меня, по сути, подростка? Я вновь вернулась к «Пустырнику», стала увеличивать себе дозы, превращая своё сознание в бесконечную успокоительную дыру. Я забыла, что такое нормальный сон, стала хуже усваивать школьный материал, и у меня начались серьёзные проблемы с учебой. Первой, кто забил тревогу, стала моя училка по физике. Она просто подошла ко мне на перемене и спросила, что происходит. Я сонная была, в анабиозе, наврала ей какую-то муть, но она, конечно, не поверила. Принесла мне таблетки какие-то, сказала, если это не поможет, то мы пойдем к врачу. Мы. Меня тогда чуть не вырвало. И до сих пор от слова "мы" меня тошнит. Отношения, нежность и близость стали синонимами боли и страха. Наверное, я осталась единственной девчонкой в классе, которая ни с кем не встречалась. Даже виртуально. Всё это усугублялось периодическими сообщениями от Кладбища. Она писала мне, потом исчезала на несколько дней, но обязательно появлялась снова. Раз за разом. На что-то я отвечала, но большую часть я игнорировала. В основном, Кладбище писала мне про секс, про то, как она видит его со мной. Реже — про свои эмоции ко мне. Это был настоящий смс-терроризм. Это было неправильно. Я всегда считала, что умею приспосабливаться ко всему, что моя психика умеет делать так, чтобы я могла существовать даже в самых невыносимых условиях. Так было и в детстве — я приспосабливалась и выживала. Но в детстве у меня не было таких *банутых людей, как Кладбище, мне не надо было их контролировать. И сейчас мне тупо страшно думать о том, как далеко всё это может зайти, и что будет со мной, если я не справлюсь. Моей бабани не было дома, когда я решила немного выпить. В тот день я пришла со школы позже обычного, мне нужно было как-то расслабиться, но я не хотела вновь принимать училкины таблетки. Я зашла на кухню, выпила «Кагор», который стоял в холодильнике ещё с прошлой Пасхи, закусила мятной жвачкой, и мне стало легко и тепло. Меня отпустило. Я прилегла на кровать, когда мне пришло (первое за сегодня) сообщение от Кладбища. «Привет, прелесть. Что делаешь?» Не знаю, зачем я ответила. «Лежу» «С кем?» «Одна» «Я хочу лечь рядом. Или сверху) выбирай» «Знаешь, что я хочу?» «Что?)» «Чтобы ты исчезла» «Кагор» гулял по моим венам, точно по трубам. От его приторной, терпкой сладости в голове шумело, и я не сразу смогла расслышать голос здравого смысла. «Вау, Маша. Так ты хочешь, чтобы я сдохла?)» Я не успела ничего ответить, когда пришло новое сообщение. «Окей) вообще проблем нет) как ты хочешь, чтобы я это сделала?» «Блин. Никак» «Думай быстрее))» «Стой!» «Ну нет, Маш) ты же этого хочешь. Даю тебе право выбора)» «Не делай этого. Не твори *ерни. Пожалуйста!» «Почему?) Любишь меня?» «Твоя тётя тебя любит» Уж лучше бы я промолчала. Кладбище ушла в тишину, а я протрезветь успела, когда получила её короткое: «Ах, вот в чем дело». Я не знала, что это значит, что вообще происходит, и что мне делать дальше. «Пожалуйста, не делай с собой ничего. Прошу тебя. Кладбище, я умоляю тебя» Она ничего мне не ответила. Когда вернулась бабаня, я лежала в постели и выглядела абсолютно больной. Меня оставили дома на пару дней, и тем же вечером пришла смс от Кладбища. «Знаешь, Маш, я тебя поняла. Ты никому ничего не должна. Моей тётке особенно. Ей всегда было на всё плевать. Люди для неё — пыль. Если ты общаешься со мной только ради нее, это дерьмо» Прошла неделя, полная дурных предчувствий. Пока все мои одноклассники думали об институте, о вступительных экзаменах и о выпускном, я думала лишь о том, как не сойти с ума и не оказаться в дурке. Я уже решила для себя, что не буду поступать в этом году. Это тупо. Я не знаю, кем я хочу быть, и что вообще из меня получится. Ещё через несколько дней я решилась сообщить о своем решении бабане. Мы просто сели за стол и поговорили. Не знаю, я ждала скандала от неё или криков, но бабаня отреагировала вполне спокойно. Я думаю, она видела мое состояние. Наверное, она понимала, что если наорать на меня сейчас, я просто сломаюсь. После этого разговора мне стало намного легче, я успокоилась, но ненадолго — в воскресенье вечером объявилась Кладбище. Она позвонила мне, а я не придумала ничего лучше, кроме как взять трубку и сказать "Алло". Это был короткий разговор, было много мата с её стороны и криков, полных боли. Я никогда не слышала её такой, я реально испугалась за её жизнь, потому что Кладбище постоянно повторяла про какую-то аварию. Тогда я потеряла контроль, вызвала такси и уехала помогать.