homophobia

— Маша, стой! — Да уж, Марь-Пална, ты не уходи. Сейчас и по тебе пройдёмся. Не переживай, и тебе *уёв достанется. Ты же у нас тут главная звезда нашего семейного *издабалета. — Маш, пожалуйста, не слушай её. Останься со мной. Я прошу тебя! — Обоссаться можно. Что такое, племяш, *ъебывается твоя ущербная? — Маш, подожди! — Это же надо было такую *ерь нагородить. Почти перестрелка! И всё это из-за тебя, Марь-Пална. Всё из-за тебя. Пока Анна Сергеевна негромко посмеивается, Кладбище как-то тупо пытается меня удержать — хватает меня за руки, обнимает, говорит мне о своих чувствах. Об этих глупых вещах, которые давно ни для кого ничего не значат. Выставляет меня каким-то жалким посмешищем. Я молча сбрасываю её руки, отталкиваю её, как могу. Когда мне окончательно надоела эта борьба, я закричала. — *тъебись от меня! Не смей, *лядь, меня трогать! Это был даже не крик боли, у меня и так всё дико болело. Мне, в этом плане, уже посрать было — подумаешь, ещё один синяк будет. Просто так, по-больному, моя психика среагировала на этих двух сумасшедших людей. — Как же вы меня достали! Задрали меня обе! Оставьте меня в покое! Хватит! Вокруг вас, *банутых, полно баб, которые согласны с вами на всё, с которыми вы можете делать всё, что захотите — *бать их в рот, портить им жизнь, трахать их, как угодно. Можете даже похищать их и жрать. Мне вообще плевать, что вы будете с ними делать! Только *тъебитесь от меня. От меня *тъебитесь, психи, *лядь, конченые. — Маш, подожди... — Да на *уй иди уже! Это был предел всему или мне лично. Я вышла из дома и пошла куда-то прямо, то ли по остаткам дороги, то ли прямиком по ночному полю. Метель успокоилась (выглянула луна), я светила себе под ноги дрожащим телефонным фонариком и умоляла себя забыть всё то, что произошло со мной после похорон бабы Шуры. Мне не было страшно. Я не думала о том, что меня догонят или накажут. Я больше не думала о своей смерти, и о том, что могу замёрзнуть насмерть прямо здесь, вот в этом самом снегу, потому что понятия не имею, куда мне идти. Я не думала ни о чём таком, я просто шла вперёд, шла долго, наверное, полчаса, когда мне в спину ударил мощный поток света от автомобильных фар. — Садись. Я обернулась, показала свету "фак" и пошла дальше. Машина не обгоняла, пристроилась позади меня. Нас разделял метр, не больше, я старалась не обращать внимание, но, разумеется, всё это очень раздражало. — Садись, Марь-Пална. Если сдохнуть не хочешь. — Мне не холодно. — Будет, если я тебя перееду. Спорить с Анной Сергеевной бесполезно, бежать от неё тоже, а дарить ей свою смерть, тем более, после всего, что произошло, я не собираюсь — уж лучше потом, как-нибудь покончу с собой, не так обидно будет. — Где она? — я села и обернулась. Думала, увижу там Кладбище. — Ты о моей племяннице? Она отдыхает. — Ясно. Кладбище я так и не обнаружила, и теперь смотрела на Анну Сергеевну, не отрываясь. — Мне нужно домой. У меня бабаня волнуется. Она молчала. — Что? Что не так? Почему вы так на меня смотрите? Вы что, убили мою бабаню? Мой монолог кончился, колея тоже, нас ощутимо тряхнуло, но Анне Сергеевне удалось взять себя в руки. — Ты *бать ущербная совсем, как я погляжу. Я позвонила ей пару часов назад, по дороге сюда. Сказала, что ты у моей племянницы. — А-а. И что сказали? Что мы трахаемся? — Нет. Что вы делаете домашку. — Клёво вы *издеть умеете. Я бы до такого даже не додумалась. — Рот свой закрой. Она рявкнула на меня, а я реально закрыла свой рот и откинулась на сиденье. Мне было плевать, перегнула я палку или нет. Мне было поздно об этом думать и что-то там в себе анализировать, меня ломала и скручивала вся эта ситуация в целом. Я молча смотрела в грязное окно. На то, как мы выехали с просёлочной дороги на асфальт, потом — на шоссе. И как двинулись по магистрали в сторону города. — Вы ведь меня не домой везёте? Это был риторический вопрос, но мне нужны были ответы. Тогда я спросила по-другому. — Почему? — Что почему? «Почему вы хотите секса со мной?» Это не прозвучало вслух. Это вообще было пальцем в небо. Я бы никогда не решилась спросить её об этом вот так, прямо. Мы остановились. — Да вот, знаешь, понять хочу. — Что понять? Почему ей со мной понравилось? Так я сама не знаю. Почему она с другими не может? Анна Сергеевна достаёт новую пачку сигарет, дефлорируя, снимает с неё пластик и морщится так, будто речь сейчас пойдёт о глистной инвазии или о какой-то там вонючей гонорее. — Нет, Марь-Пална, не это. Я хочу понять, как это, *лядь. Каково, когда это всё с вагиной. Мне совсем не смешно. Мне нас жаль. Я смотрю на свои ногти, на то, что от них осталось. Потом беру в руки завалявшуюся в машине крышечку от Coca-Cola и на полном серьёзе советую Анне Сергеевне купить кого-нибудь, у кого эта самая вагина есть. — Не тупи. Это вообще не то. — Почему? Тётка Кладбища отборно матерится, потом смотрит на меня так, будто это я дура такая, раз не понимаю её особое отношение к лесбиянству. — Потому. Ладно. Потому, так потому. — Я не понимаю. Простите. — Так пойми. Включи свой мозг, подумай. — Да вот как-то не получается. — Дура ты, поэтому и не получается. Ты же реально болеешь всеми этими розовыми *ёздами. Ты сама из этих, *бнутых. Получается, ты настоящая, а они — так. Суррогаты. Купленная *ерь. Я играю с крышкой и молчу, потому что устала и считаю иначе. — Ну и? Так и будешь молчать? В темноте её силуэт кажется мне гротескным. Я смотрю на неё, на то, какая она. Как она небрежно убирает свои ухоженные волосы в короткий хвост, как блестят её серьги с россыпью мелких бриллиантов. Я смотрю на неё и думаю — ей же реально плевать на меня. Вот прямо сейчас ей абсолютно пофиг на то, что я сейчас чувствую, о чём я сейчас думаю, и как я вообще буду жить с этим дальше. Но я же не одноразовая. Я не человек-презерватив. Со мной так нельзя. — Аллё, Марь-Пална. Вернись на Землю. Она весело щёлкает пальцами прямо перед моим лицом. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Я хочу спокойной жизни, но Анна Сергеевна не слушает меня. Не спросив, она везёт меня к себе. Ей важно поиметь меня, читай, сломать, из интереса перед какой-то там, неведомой мне, но манящей вагиной. Мы останавливаемся (на светофоре). Тогда тётка Кладбища смотрит на меня (я хорошо знаю этот взгляд), потом делает глубокую затяжку так, что сигаретный дым выходит у нее прямо через нос. Она кайфует от всего происходящего и говорит мне: — Расслабься. У меня к тебе претензий нет. Сделаешь всё, к чему ты там привыкла, что вы там обычно друг другу делаете, и будешь свободна. Я тебя пальцем не трону. — Правда? Оставите меня в покое? — Ага, вот как раз после твоего мне "того" оставлю. Слово даю. — Да? — Честное пионерское. Она продолжает курить и ржать. Я улыбаюсь тоже. — Прикольно. А если нет? А что, если я этого не хочу? — Да, Марь-Пална. А мне казалось, тебе уже надоело бегать. Тётка Кладбища перестаёт улыбаться, а я — нет. Мне кайфово от того, что Анне Сергеевне больше не смешно. Что она нервничает, как и я, и, наверняка, чувствует себя идиоткой. Как и я. — Надоело. Но я ещё побегаю. — Да ладно? — Абсолютно. — *лядь, Маня! А не Марь-Пална. Прогресс. — Что? — Не *би мне мозг. — Да я и не *бу. Я возвращаю крышечку на место (пять баллов), кладу её прямо на агит-листовку о здоровой семье и устало смотрю на Анну Сергеевну. — Просто я не собираюсь с вами спать. С вашей племянницей, кстати, тоже. И? Что? Что теперь? Что вы теперь со мной сделаете? Запугаете меня? Покажите мне ещё один пистолет? Или отвезёте меня обратно, в лес? — На *уй пошла отсюда. — С удовольствием. Я хлопнула дверью и оказалась рядом с Дворцовой площадью. Ночью, совершенно одна, без копейки денег в кармане. Я смотрела на колоннаду, на огни окружающих меня зданий, созданных за сотни лет до моего рождения. Я смотрела на свой любимый город, на мирно спящих бомжей и плакала от безысходности. Я очень замёрзла, у меня кружилась голова, а потом ко мне подошла вечно улыбающаяся зебра из «Мадагаскара» и обняла меня.