Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      В воскресенье у Чимина появляется новый номер в списке контактов телефона под именем Мин Юнги. Надо признать, чуть позже в этот же день он долго гипнотизирует взглядом череду цифр, раздумывая, следует ли написать, а потом мотает головой, осознав, что ведёт себя прямо как девчонка, которая пытается привлечь внимание своего оппы — Юнги над ним за такое точно посмеётся.       Неделя проходит как обычно: она наполнена множеством танцевальных тренировок, ведь медленно приближается дата, обведённая красным маркером на календаре, который висит за его дверью. И лишь в пятницу, после того, как Чимин заканчивает с особенно сложным новым танцем, когда его лицо красное и всё тело покрывает пот, он видит выскочившее на телефоне уведомление.       Чимин готов поклясться, это из-за всё ещё тяжёлого дыхания после утомительного танца сердце на мгновение замирает, когда он читает имя Юнги на экране. (Нет, это случилось вовсе не из-за появившегося имени.) Сообщение короткое, всего несколько слов. Посмотри В центре внимания       Чимин удивлённо выгибает бровь, а потом вспоминает их разговор с прошлой недели. Юнги же упоминал фильм — после того, как он задал ему вопрос про насилие в католической церкви.       В итоге фильм он смотрит в субботу: так на следующий день можно будет рассказать об этом Юнги. И то, что на первый взгляд кажется обычной голливудской драмой, становится шокирующим открытием, которое заставляет Чимина устроить очередное безумное интернет-исследование почти до четырёх утра.       Именно этот факт следует винить за то, что на следующий день в церковь он приходит с мешками под полузакрытыми глазами.       — Дерьмово выглядишь.       Сидящий на скамье Чимин поднимает голову, и вот он, черноволосый парень, которого он ждёт, источник всех его несчастий, стоит и смотрит на него с той самой противной ухмылочкой на лице.       — Я до четырёх утра не спал, — говорит Чимин, подвигаясь, чтобы освободить Юнги место. Сегодня он снова решил сесть в последнем ряду, и на этот раз старший пришёл чуть раньше, чем в прошлый. Он всё ещё опирается на костыли, хотя на лице больше нет синяков, которые ярко контрастировали с его бледной кожей несколько недель назад.       — Почему? Перекидывался грязными сообщениями с парнем, который дразнил тебя своим тридцатисантиметровым хером?       — Что? Я не отправляю никакие сообщения сексуального характера… — и ведь должен был сразу понять, что Юнги произнёс эти слова, лишь бы над ним посмеяться. Не зря теперь так довольно ухмыляется, глядя на удивлённое лицо Чимина. — Я смотрел фильм, который ты предложил, понятно? А потом немного покопался в интернете и не заметил, что уже четыре утра.       — Ох, так ты его посмотрел. И как теперь себя чувствуешь? Готов плюнуть Иисусу в лицо?       — Нет! — восклицает Чимин, ведь он никогда бы так не поступил. — Это просто…       Шокирует, если честно. «В центре внимания» — это, по сути, фильм про бостонский церковный скандал, который, к сожалению, реален. Не какая-нибудь голливудская выдуманная драма — во всяком случае, Чимин надеялся, что это просто результат самых скандальных и креативных разумов. Однако действительно существуют десятки священников, которые совершили сексуальное насилие над детьми, и при этом избежали всяких гонений: их всего лишь перевели в другой приход, где они, по сути, могут повторять такое же безумие. А что шокирует ещё сильнее, так это огромное число подобных инцидентов, и ещё поразительная степень информированности церкви: ею даже была создана специальная система сокрытия таких случаев. После фильма Чимин обратился к гуглу, и потом ему просто не хотелось верить своим глазам. Обязано быть какое-то объяснение, какая-то причина должна стоять за действиями церкви, только вот Чимину никак не удавалось ничего отыскать.       — Не торопись, осознай всё. Срок моего предложения вип-членства в сообществе «послать нахер церковную общину» ещё не скоро истечёт, — говорит Юнги.       — Но как католическая церковь позволила такому произойти?       — Не знаю. Может, они всё-таки действительно есть зло, — тот пожимает плечом. — Кто же знает, о чём думает святой отец О каждый вечер, когда ложится в кровать: о благодати бога или о члене какого-нибудь мальчика из хора у себя во рту.       Чимин на его порочные извращённые слова даже не реагирует: в голове до сих пор множество статей, на которые он набрёл ночью. Это происходило не только в США, но также и в Ирландии, Австралии, Германии — в принципе, во всём мире. Могло даже случиться здесь, в Южной Корее. Католические священники домогались детей, а церковь пыталась это скрыть. Сложно осознавать, что церковь, в которую Чимин так сильно верит, покрывала такую порочность.       И почему это вообще изначально произошло? В фильме использовалось одно слово, которое Чимина ужаснуло: «феномен». Не просто единичный случай, не сумасшедший инцидент, произошедший в католическом обществе. Церковь даже разработала систему сокрытия, а это означает, что события повторяющиеся, и действительно есть возможность, более высокая вероятность, что священник — тот человек, к которому люди обращаются за советом — на самом деле является скрытым педофилом.       — Ну вообще, говоря объективно, — Юнги поворачивается к нему. Голос звучит слегка успокаивающе, а ухмылку, которая была на лице, сменяет тёплая улыбка. — Церковь знала, что ей придётся разбираться с этой проблемой, но решила отложить её в сторону из-за более серьёзных. Они были слишком заняты борьбой с войной и бедностью, вот у них и не осталось времени заметить дьявольские начала в собственных священниках. Слишком много веры вложено в психиатров: они думали, обычные консультации способны справиться с расстройствами психики, как исповедь с грехами. Церковь как учреждение не могла позволить людям узнать, что они способны на такие чудовищные поступки. Пришлось бы то ли прятать эту «маленькую ложь», то ли столкнуться со страхом потерять веру миллионов их последователей.       За все несколько недель, которые Чимин провёл с Юнги, это, кажется, самое позитивное, что он сказал по поводу церкви. А ещё старший будто бы успокаивает Чимина после шокирующих новостей, хотя ничего кроме сочувствия, по сути, не выражает.       — И, полагаю, эти заносчивые сморщенные придурки из Ватикана не хотели признавать, что два процента из общего числа их священников тянет к свершению сексуального насилия. Ну, два процента — довольно маленькая доля. Возможно, они относились к ней как к вовсе несуществующей. Церковь хорошо умеет отрицать. Но в итоге, что есть её сообщество, если не люди, такие слабые и жалкие без их бога?       — Не знаю. После фильма и всех этих статей я просто начал…       Сомневаться в Боге.       Чимин мотает головой. Нет, как Юнги и сказал, всё это было совершено людьми. Люди совершают ошибки. Они грешат, Бог — нет. Бог справедливый, любящий. Эти священники лишь оказались под влиянием зла, сошли с праведного пути. Обязана быть причина, почему Бог позволил этому случиться.       — …чувствовать себя неуютно.       — Ну естественно. Так вот, теперь ты знаешь, что церковь, в которую ты так сильно веришь, способна на столь ужасные поступки. Ведь всё-таки что такое католическая церковь, если не созданный людьми институт? Опять же, они за долгие годы своего существования совершали много ужасного, начиная от продажи писем индульгенции и заканчивая оргиями, который устраивали в той самой базилике. Думаю, нам стоило предвидеть, что некоторые из священников на самом деле педофилы.       И ведь на короткое мгновение Чимину показалось, что Юнги пытается его успокоить этим коротким упоминанием хорошего, но естественно, старшему обязательно нужно закончить свою тираду очередной сотней порочащих церковь фактов. Чимин просто вздыхает. Облегчение вместе с этими ответами так и не пришло, а в соборе эхом отдаются звуки органа, знаменуя начало мессы.       Сегодня ни Намджуна, ни Сокджина нет: Юнги шепчет, что они двое уже проводили в этот день более раннюю мессу.       Чимин никак не может сосредоточиться: половину его разума до сих пор не отпускают тревожные факты, в то время как вторая половина хочет спать. Веки жутко тяжёлые; он даже покачивается, когда встаёт со скамьи. Чимин практически не обращает внимания на сегодняшнее чтение и всеми силами пытается держать глаза открытыми во время Кирие элейсон.       Юнги рядом ничего не говорит, отчего ещё сложнее оставаться в сознании. Их привычные перепалки хотя бы раздражают достаточно, чтобы Чимин плевался протестами, но когда нечего обсуждать и не видно бесючей ухмылки, то у него остаются лишь вчерашние открытия и туманные воспоминания о расстроенном Юнги, который с резким взглядом говорил Чимину, что он никогда не поймёт его столь сильную ненависть к церкви.       Чимин будто бы переносится обратно в тот дождливый день в переулок, когда под глазом у Юнги сиял фонарь, а челюсть была залита лиловым кровоподтёком. В его глазах на короткий миг мелькает слабость и разочарование, чего он никогда особо не показывал — Чимин же просто сбит с толку и растерян. Что же могло случиться в жизни Юнги, отчего тот превратился из обычного ребёнка, окружённого любовью и учением Бога, в такого вот Юнги, у которого теперь в каждом слове презрение? Прямо как его вопрос в тот день, Чимин лишь хочет знать, почему. Почему Юнги так сильно ненавидит церковь? Что он может скрывать за этой усмешкой?       — Эй, Чимин.       И да, эта усмешка. Почему она тоже не даёт покоя? Почему из-за неё становится так тепло, так покалывает, когда Юнги читает его легко, словно открытую книгу? Почему, несмотря на извращённые слова и саркастичные замечания, несмотря на всё негативное влияние, которое Юнги определённо несёт, Чимин до сих пор держится рядом и слушает?       — Я с радостью дал бы тебе поспать ещё, но сейчас начнётся причастие, а мне кажется, ты не захочешь его пропустить.       Чимин чувствует, как чужая рука ерошит волосы, затем уже пальцы легонько касаются кожи. Он тихо стонет — шея не гнётся, — после чего, наконец, моргает и обнаруживает…       — Можешь спать у меня на плече в любое время, как захочешь, хоть вся моя правая рука и занемеет.       Прижимающийся Юнги внезапно ощущается кожей как горячая вода. Чимин быстро отстраняется. Сон его немедленно покидает, тут же сменяется смущением, из-за которого краснеет лицо и быстрее бьётся сердце. Он отворачивается от Юнги, радуясь, что целый ряд людей, готовых выстроиться в очередь за причастием, уже поднялся, поэтому делает то же самое, не поворачиваясь и не говоря ни слова.       Неужели он уснул у Юнги на плече во время мессы? Последнее чёткое воспоминание — это проповедь отца О, его ровный голос, который смешивается со словами и убаюкивает. Значит, он пропустил почти половину мессы, даже Анафору проспал. Видимо, действительно сильно сегодня плохо отдохнул.       Но ужасно стыдно вот так заснуть на полчаса, уложив голову на плечо Юнги. Эти мысли не желают покидать разум, пока Чимин принимает причастие, из-за них он ещё и запинается при обязательной молитве. И уж точно ситуация не улучшается, когда он, вернувшись к скамье, замечает озорную ухмылку старшего. Чимин быстро опускается на колени, закрывает глаза и молит Бога простить его проклятую душу за то, что он проспал мессу.       Так стыдно, что Чимин держит рот на замке до самого конца службы. Та заканчивается, лектор объявляет о благотворительном событии, которое будет проводиться в Салезианской католической школе в течение нескольких последующих недель и которое проспонсировано четой Минов. Юнги лишь молча сидит рядом, при упоминании фамилии не говорит ничего. Когда процессия завершается и люди начинают покидать свои места, Чимин к скамье оказывается практически приклеен. Неловкость пропитывает всё тело. Всё-таки надо что-то сказать. Только вот Юнги его опережает:       — Так кто тот говнюк, который обещал аудиенцию по поводу моей ругани в сторону священника, но вместо этого уснул на моём плече?       Чимин не сомневается, что цветом смахивает на варёного лобстера, даже сам эту мысль озвучить готов, только бы отобрать у Юнги привилегию такое произнести.       — Я… Извини. Я не хотел.       — Естественно, не хотел, иначе не был бы таким красным, — усмехается тот.       Чимин от смущения уже дымится, судорожно пытаясь найти ответ на слова Юнги, только вспоминается почему-то, как старший ерошил его волосы и шёпотом звал по имени, пытаясь разбудить.       Вот так всё и продолжается, пока с совершенно неожиданной стороны приходит спасение: появившиеся родители.       — Чимин, ты готов идти домой?       Он поворачивает голову и видит их рядом.       — А, да, погодите секунду, я только…       Внимание переключается на Юнги. Чимин уже чует приближение катастрофы.       — Ох, так вот с кем ты познакомился во время мессы? — спрашивает извечно любопытная мама.       И тогда Юнги поворачивается к его родителям с улыбкой на лице, потом на несколько секунд дольше, чем обычно, встаёт со скамьи и кланяется им обоим:       — Рад с вами познакомиться, Пак-ши.       — А ты сам кто? — спрашивает отец Чимина.       — Юнги. Мин Юнги. Мне выпала честь недавно встретить вашего сына, и он радушно предложил помочь мне из-за ноги, — отвечает Юнги невероятно чистым голоском и с вежливейшей улыбкой на лице, после чего жестом указывает на свои костыли и повреждённое колено.       — Мин? Неужели ты — сын Мин Сынги? — снова подаёт голос мать.       Стоит Юнги ответить кивком, как в её глазах загорается осознание. Она поворачивается к Чимину и спрашивает, высоко вскинув брови от удивления:       — Ох, дорогой мой, это как же ты никогда не говорил, что сидишь тут с сыном Минов?       У Чимина такое чувство, что мама произносит те самые слова, которые произносить не следует.       — Мам, пожалуйста, не надо, мне неловко, — вздыхает он.       — Ерунда, Чимин. Твои родители так много помогли приходу. Надеюсь, наш Чиминни тебе тоже помогал, — та продолжает, не обращая на него внимания.       — Мне очень приятно находиться в его компании, — после этого ответа Юнги поворачивается к Чимину с той же самой улыбкой, только на этот раз в его глазах поблёскивает чётко понятный скрытый смысл, играющий ярким контрастом с улыбкой. Чимину хочется взвыть. Действительно катастрофа. — Мы отличные друзья, разве не так, Чимин? .       Существует множество событий, в осуществление которых Чимин не верит. Будучи порядочным католиком, он уж точно не может (и не стал бы) верить, что Бог его когда-либо покинет — даже в самые сложные моменты он не сомневается: Бог всегда поможет подняться, покажет лучший путь. Опять же, есть события, в возможность свершения которых он не может поверить, если не будет доказано обратное: это, например, заявление в университет, что так прекрасно поворачивается в его пользу, та невозможность, на которую Чимин втайне надеется.       Существует действительно много всего, что Чимин считает невозможным. Он также надеется, что некоторые события из этого списка никогда не станут правдой. И сидеть за обеденным столом вместе с родителями и Мин Юнги — одно из них. Чимин просто не может поверить в происходящее, и вообще он не хочет, чтобы оно происходило.       Ещё когда глаза матери при упоминании родителей Юнги зажглись, Чимин понял, что ничем хорошим всё это не закончится. Мама всегда любила вежливых или болтливых людей — ну, во всяком случае, к Тэхёну относилась чрезвычайно доброжелательно. Юнги, конечно, не из числа улыбчивых и весёлых, как его лучший друг, но мама всё равно была в восторге.       Началось всё с предложения пообедать, из-за которого Чимин широко распахнул глаза, однако ещё сильнее его удивило то, как Юнги перебил его объяснения, мол, старший занят, словами «ох, конечно, с радостью. Для такого предложения я никогда не занят.» Естественно, ему обязательно нужно было это подчеркнуть широкой улыбкой, из-за которой глаза превратились в две счастливо изогнутые линии.       И вот спустя короткую поездку на машине они наконец тут, сидят в гостиной. Сестра после мессы ушла гулять с друзьями, поэтому за столом они вчетвером, а на столе стоит приготовленный заранее мамой суп со свининой.       — Вау, госпожа Пак, как же вкусно, — говорит Юнги, попробовав первую ложку. — Вы прекрасно готовите.       — Это семейный рецепт из Пусана, — отвечает мама, слегка порозовев. Стряпню её хвалит, значит. Юнги явно знает, как завоевать расположение типичной домохозяйки.       — Ну что, Юнги-ши, чем ты занимаешься? — на этот раз интересуется отец.       — Я учусь в католическом университете Дахагьё. Изучаю экономику.       Лишь сейчас Чимин понимает, что никогда не задавал Юнги этот вопрос. Они редко говорили про что-то помимо католического учения, и такие обыденные факты, как учёба, просто позабылись. Хотя Чимину почему-то казалось, что он уже знает Юнги, даже не зная про него таких банальностей как хобби и любимый цвет.       (Чёрт, да он ведь и так в курсе, что хобби у Юнги — это опорочивание церкви, а его любимый цвет наверняка чёрный.)       — Вроде бы это частный университет? — уточняет мама.       Юнги кивает:       — Да. Возможность туда поступить — настоящая удача, — и после этого он снова сияет той самой вежливой напрягающей улыбкой.       Мама Чимина поджимает губы и лишь понятливо кивает, уловив скрытый подтекст о том, какая там, должно быть, дорогая учёба. Вот они, плюсы чебольства.       Чимин серьёзно не может поверить своим глазам. На мгновение даже показалось, что рядом с ним сидит совсем не тот его знакомый Мин Юнги — только не с этим вежливым тоном и такой тёплой дружелюбной улыбкой, которая напоминала сокджинову. Нет, Мин Юнги должен отпускать саркастичные комментарии и снисходительно усмехаться. Этот же радушный молодой человек и близко не похож на Мин Юнги, с которым Чимин проводил свои последние воскресенья.       — Значит, ты собираешься продолжить дело семьи после того, как выпустишься, Юнги-ши? — снова спрашивает отец.       — Полагаю, да. Хотя придётся начинать с самых низов.       — Почему? Разве твой отец не собирается отходить от дел? — с улыбкой интересуется он.       Юнги мотает головой:       — Я считаю приобретённый опыт ценным. Только когда ставишь себя на место подчинённых, ты можешь быть чутким лидером.       Отец смотрит на него с восторгом, согласно кивает, а потом поворачивается к Чимину, многозначительно приподняв брови. Чимин лишь вздыхает. Впечатлять мать было более чем достаточно. Вот совсем не нужно, чтобы отец потом ещё рассказывал, какой же Юнги идеальный образец хорошего сына.       — Твои родители — чудесные люди. Они тебя так хорошо воспитали, — вставляет своё слово мать. — И они так много помогают церкви.       — Мои родители всегда рады помочь. Для церкви — что угодно, — произносит Юнги опять с той жутко неестественной улыбкой, из-за которой внутри Чимина лопаются пузырьки ярости.       Фальшь. Вот этот паинька — совсем не знакомый ему Мин Юнги, и, судя по восторженным взглядам и искрящимся глазам родителей, их он своим выступлением уже околдовал.       — Я так рада. Ты наверняка очень хорошо повлияешь на Чимина, — продолжает охать мать.       «В задницу такое хорошее влияние», — думает Чимин.       — Наш Чимин в марте в следующем году поедет в Джульярдскую школу, он тебе об этом говорил? Мы, честно говоря, немного волнуемся, что он прекратит ходить в церковь и забудет наставления Бога, как только уедет из Сеула. Ну знаешь, как обычно происходит с подростками, которые начинают жить самостоятельно, — начинает разглагольствовать мама, постоянно переводя взгляд с Юнги на Чимина и совершенно не обращая внимания на выразительный взгляд широко распахнутых глаз своего сына. Вот теперь ей надо изображать гордых родителей. Чимин бы уже даже не удивился, если бы она начала показывать Юнги его детские фотки из альбома. Это бы стало новым дном.       — Джульярдская школа, да? — тот хитро смотрит на Чимина. — Ты никогда мне об этом не рассказывал.       Уши загораются красным, когда внимание Юнги переключается на него. Ну естественно, он ничего не упоминал о своём будущем поступлении в университет, которое и стало причиной, почему он в то воскресенье отвечал на телефонный звонок. Как и не рассказывал о своей повседневной жизни в качестве студента, посещающего уроки танцев, и о своей искренней страсти к ним. Нет, эти вещи остаются для его лучших друзей, как вот Тэхён, который всегда предоставляет свои уши в моменты нужды (как было, когда Чимин подвернул лодыжку и целый месяц хандрил) или даже для совершенно пустякового нытья, стоит ли готовить рамен в три часа ночи.       Его жизнь с танцами и повседневными делами только для Ким Тэхёна, для его лучшего друга, которого он знает ещё с детского садика. Мин Юнги же — это серьёзные религиозные разговоры в конце каждой недели; ничего более, чем загадочный незнакомец со слишком игривой улыбкой. Всё-таки Чимин практически ничего не знает про Юнги, поэтому логично, что и старший знает про него столь же мало.       — Это просто кастинг. Мне всё равно потом могут отказать. Из танцевальных школ в Джульярдскую сложнее всего попасть, — тихо он говорит.       — Ох, ерунда, Чимин. Ты обязательно получишь там место. Ты очень упорно работаешь в последнее время над своим танцем, и они ни за что не упустят возможность заполучить себе такой талант, — продолжает мама, обрывая его мрачную реплику.       — Мам, пожалуйста, можем мы сейчас не обсуждать Джульярдскую школу и танцы? Юнги это не интересно слушать, — умоляет Чимин маму, и всё это время стреляет в Юнги острыми взглядами, которые тот, видимо, воспринимает не в качестве угроз, чем они изначально предполагались, а вызовом стать ещё более невыносимым мудаком.       Ведь вместо того, чтобы заткнуться и позволить теме смениться на какую-нибудь другую, Юнги поворачивается к его матери и открывает свой ядовитый рот:       — Я совсем не против послушать, госпожа Пак. Пожалуйста, расскажите побольше. А то сам Чимин всегда уклоняется этой темы.       И для Чимина это, в принципе, уже последняя грань, поэтому он решается на отчаянные и довольно импульсивные меры: пинает под столом Юнги в ногу, что из-за злости получается довольно сильно. Он надеется, это послужит достаточно ясным намёком старшему прекращать свою игру. Но вдруг Юнги широко распахивает глаза, поджимает губы, а руками крепко стискивает палочки. Будто проглатывает замерший на самом кончике языка крик, вокруг глаз даже слёзы собираются. По виду кажется, словно он испытывает сильную боль.       Вот тогда Чимин и вспоминает, что у Юнги сломана нога, которую он только что пнул.       — В чём дело, Юнги-ши? Что-то не так? — спрашивает отец. Во время разговора он в основном молчал, но определённо заметил разительно изменившееся выражение лица их гостя.       Тот, сглотнув, поднимает кулак в воздух и дважды сильно бьёт себя по груди, после чего отвечает:       — Нет, я в порядке. Просто подавился, — и очередная улыбка. — Очень уж мне понравилась стряпня вашей супруги, Пак-ши. Видимо, я слишком быстро ел.       Этот ответ заставляет маму Чимина — уроженицу Пусана, которая очень уж гордится своей готовкой — покраснеть. Она заверяет Юнги, что не стоит торопиться, и что ему всегда будут рады здесь на обед, а её сын в этот момент поджимает губы и беззвучно произносит «прости» в ответ на свирепый взгляд, который Юнги бросает в его сторону. .       Юнги мстит, попросив маму показать какие-нибудь фотки из детства Чимина. Ну естественно, он должен был это предвидеть. Старший, который читает его безо всякого труда, точно знает, чем опозорить. Вот Чимин и сидит этим воскресным днём, наблюдая за совершенно невообразимым дуэтом из его матери и Мин Юнги, которые смеются над фоткой с его первого купания.       Когда Юнги остаётся доволен цепочкой его позорных фоток, начиная от карапуза-Чимина, который играет овечку в рождественской церковной постановке, и заканчивая ужасной причёской под горшок, которая была у него в средней школе, тот уже сидит красный как томат и, наверное, морально травмирован на всю оставшуюся жизнь. Мать наконец-то оставляет их одних, проведя гостя в его комнату после того, как отказала искреннему (и, естественно, тщательно спланированному) предложению Юнги помыть посуду после обеда. Оставшись с ним в комнате вдвоём, Чимин обессиленно валится на кровать.       — Это что за чертовщина была?! — шипит он, тыкая в Юнги пальцем.       Тот подтаскивает за собой костыли и плюхается в кресло около стола. Выглядит как обычно самодовольным и бесит.       — Это называется проявлением вежливости по отношению к родителям друзей.       — Скорее уж обманом родителей друзей. Поверить не могу, что ты до сих пор не получил Оскар, хён.       — К твоему сведению, я не сказал твоей матери ни слова лжи. Она действительно очень вкусно готовит. Ну, за исключением того, что я подавился, естественно, хотя если хочешь, я сейчас с радостью пойду и признаюсь ей, что ты пнул меня в сломанную ногу, — отвечает Юнги. Он разглядывает стол Чимина, где разложены всякие вещи: простые часы, учебники, ежедневник, стикеры.       Чимин тяжело вздыхает. Тут Юнги его подловил.       — Ладно. И извини за ногу, хорошо? Мне правда жаль.       — Ага. Ну естественно, тебе жаль, — тот катится на стуле в другую часть комнаты и принимается копаться уже в шкафу.       — Но всё равно. «Хорошо повлияешь?» Ты же там мысленно ржал, когда это услышал, разве нет, хён?       Юнги разглядывает зеркало в полный рост, которое висит около кровати, потом CD-плеер с кучей дисков рядом, перебирает их.       — В свою защиту скажу, что, во-первых, это именно твоя мать сделала такой вывод, а во-вторых, с моей перспективы я вижу себя честным и справедливым, поэтому, естественно, я считаю, что лезу к тебе в голову с исключительно хорошим влиянием.       — Значит, ты пытаешься ко мне в голову залезть, — тянет Чимин.       — Не переживай, я не свидетель Иеговы. Я только открываю тебе глаза на жестокость и несправедливость мира, — отвечает тот невозмутимо.       Наступает комфортная тишина. Юнги прочёсывает каждый сантиметр в комнате Чимина, наверняка собирает в голове его образ из каждого предмета мебели и находящегося здесь украшения. Чимин же думает о том, что старший сейчас сказал. «Открываю тебе глаза.» С момента знакомства с Юнги он действительно стал видеть вещи по-другому, смотреть на них с перспективы, которой раньше для него не существовало, и это начинает немного пугать. Что если Юнги действительно пробирается ему в голову? Разве это не Чимин должен тянуть Мина обратно на праведную дорожку? Разве не он должен хорошо влиять?       — Так какими танцами ты занимаешься? — вдруг спрашивает Юнги, заводя новую тему, которая отвлекает Чимина от его размышлений.       — С чего я должен тебе отвечать, хён?       — Безо всякой причины. Просто сделай одолжение.       Чимин дует губы. Их профессиональные отношения «хорошее против плохого» теперь, кажется, затрагивают и частную жизнь, а ему, если честно, не слишком этого хочется. Хотя в итоге он сдаётся, вспомнив, как случайно кое-что узнал про Юнги неделю назад. Ведь всё-таки не будет никакого вреда, если Юнги чуть больше узнает о нём, ну и наоборот.       — В основном балетом и контемпорари.       — Это объясняет альбомы с классикой, — тянет старший, держа в руке диск с произведениями Чайковского. — Так вот почему у тебя такая большая комната? — он крутит головой, оценивает на глаз пустое пространство.       Не особо большая, на самом деле. Просто тут мало мебели, что даёт Чимину возможность репетировать и повторять выученные движения. Начинает он обычно перед зеркалом, иногда исполняет небольшие пируэты и движения, которые позволяет сделать ограниченное пространство под громкую музыку из колонок.       — У меня просто мало вещей, — говорит. — Но да, раньше я тут практиковался.       — Ты давно танцуешь?       Вопрос сложный. Чимин наверняка выдаст сейчас на него чрезвычайно избитый ответ, ну потому что серьёзно, он попросту не может вспомнить, с каких пор занимается танцами.       — Ещё в детстве начал, — говорит.       Это мама порекомендовала. Она такая мать, которая хочет, чтобы её ребёнок попробовал всё возможное. В одной только начальной школе Чимин посещал разные кружки, от каллиграфии до игры на пианино, но танцы единственные прижились. И уже с тех пор благодаря упорным тренировкам и соревнованиям, которые он посетил, будущее стало само по себе проясняться.       — Должно быть, ты сильно любишь танцевать, — отзывается Юнги.       Он так сформулировал… Чимин снова удивляется, как у старшего выходит так хорошо его судить, что даже спрашивать не нужно. Танцы — действительно его страсть; это то самое, что занимает его мысли большую часть дня, чем он определяет себя — точно так же, как «ненависть к церкви» можно назвать особенной характеристикой Юнги.       — А что там с Джульярдской школой? — спрашивает тот.       — Ну, что про неё говорить… Самая престижная школа танцев в мире. Хотя не знаю, попаду ли в неё.       — А если попадёшь, то тебе же придётся переезжать?       — Конечно.       Учитывая, что она находится на другой стороне земного шара, у него явно не получится посещать занятия днём, а по вечерам возвращаться к маминой стряпне на ужин в Сеул.       Юнги серьёзно кивает:       — Получается, четыре месяца осталось, да?       Звучит как-то немного грустно. Может, всё дело в лёгком разочаровании, отразившемся на лице Юнги, или же в собственном сердце Чимина, которое из-за вопроса побаливает. Ну, это действительно так — для его семьи и друзей здесь и правда осталось четыре месяца. Если ему удастся туда поступить, тогда естественно, он не станет отказываться от такой возможности. Однако почему-то Чимин не может не думать об очевидном.       Осталось четыре месяца. Шестнадцать воскресений.