Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      Чимин мысленно ведёт отсчёт. Он знает Юнги шесть недель, на протяжении этих шести недель встречались они только по воскресеньям и говорили только о церкви, прежде чем постепенно каждой из двух сторон невольно открылись некоторые личные темы противоположной.       В эту шестую неделю Юнги покидает дом Чимина со слишком большим количеством информации о последнем, о чём Чимин всем сердцем жалеет. Это неловко и напрягает: Юнги теперь знает о нём больше, чем сам он знает о Юнги. В некотором смысле Чимин оказывается в невыгодном положении. (Хотя если смотреть на вещи под подобной перспективой, тогда всё превращается в какое-то соревнование, которое Чимин наверняка бы продул.)       Между шестым и седьмым воскресеньем к нему заходит Тэхён, так как из-за приболевшего тренера отменяется практика, и, естественно, любопытная и любящая мама рассказывает ему об одном человеке, с которым Чимин недавно подружился, а ещё о том, какой этот человек порядочный и добрый. Конечно, про его прекрасную семью и достаток тоже не забывает добавить.       — Но из всех друзей Чимина я ведь всё равно ваш любимчик, госпожа Пак? — шутит Тэхён, ослепляя женщину широкой улыбкой.       Та, будучи давным-давно под его чарами, отвечает, что давно считает молодого Кима своим третьим ребёнком.       Тэхён, которого Чимин знает ещё с детского сада, ему чуть ли не соулмейт. До начальной школы они практически не отлипали друг от друга, всё детство проводили вместе, устраивая шум и гам в своём районе. Потом Чимин переехал в другую часть Сеула, и они оказались разлучены, но лишь физически. Они поддерживали связь, разные школы не стали преградой, и цветущая дружба превратилась в вечную.       Поэтому в четверг, стоит Тэхёну узнать о существовании Мин Юнги, лучший друг не может не завалить Чимина десятками вопросов.       — Как ты мог не рассказать мне про этого Мин Юнги? — возмущается тот, когда они сидят перед телеком, на экране которого загружается Winning Eleven. (Тэхён требует отыграть по несколько раундов каждый раз, когда приходит в гости.)       — Да это ерунда. Просто один парень, с которым мы познакомились во время мессы, — отвечает Чимин. Его Погба в этот момент передаёт мяч Руни.       — Ерунда? Чел, я вот послушал, как о нём отзывается твоя мама, и если бы она не уточнила его мужской пол, то я бы решил, что она хочет вашей с Мин Юнги свадьбы, — заявляет Тэхён.       И Чимин потом будет винить абсурдные слова друга за то, что потерял концентрацию, отчего тэхёнов Иньеста украл у него мяч.       — Он просто умеет заболтать. На самом деле он придурок, — говорит Чимин.       «Придурок» — определённо преувеличение, однако, представив себе ухмыляющегося Юнги с сигаретой в руках, готового своими извращёнными словами над ним издеваться, Чимину удаётся подобрать только такое слово.       — И почему тогда ты продолжаешь общаться с этим придурком?       Действительно, почему? Чимин всегда говорил себе, что делает это, дабы вернуть Юнги обратно на праведную дорожку. Словно общаться с ним — одна из его обязанностей как добросовестного католика. Однако, если отбросить эти отговорки, когда он вспоминал жёсткое выражение лица Юнги, спрятанное за сложными словами и в неожиданном прошлом, то понимал, что действительно существовала ещё одна причина, почему Чимин продолжал с ним общаться.       — Он просто… Не знаю… Интересный.       Вряд ли он бы это произнёс, если бы три четверти мозга не занимали размышления, как пробить защиту Тэхёна, и надежда, что его Де Хеа сумеет провернуть очередной нереальный перехват и спасти от очередного позорного проигрыша. А Тэхён бы точно добавил очередные очки к их долгоиграющему соревнованию (у него тридцать пять побед и семь ничьих против двадцати семи побед Чимина), если бы вдруг не нажал на паузу и не повернулся к нему с приоткрытым ртом.       — Что? — Чимин вопросительно вскидывает бровь, недовольный внезапной остановкой.       — Ты влюбился в этого парня? — спрашивает Тэхён.       И недовольство резкой паузой немедленно сменяется смущением. Невыносимым.       — Ч-что?! С ума сошёл? Почему ты вообще… — возмущается Чимин в десять раз громче, чем следовало бы.       — О боже, ты всё это время был геем! — вопит Тэхён, от удивления обхватив руками свои щёки.       — Ге… — Чимин только начинает выкрикивать первую половину слога, как вспоминает, что находящаяся в соседней комнате мать наверняка всё услышит через тонкую стенку, поэтому ограничивается шипением и своим самым угрожающим взглядом. — Ничего подобного.       — Да ладно, Чиминни, сейчас двадцатый век. Я не собираюсь тебя ненавидеть, — отзывается друг с широченной улыбкой.       — Нет, ты не понимаешь, Тэ! — Чимин всеми силами пытается контролировать громкость речи. — Никакой я не гей, понятно? Спасибо, конечно, что не стал бы меня ненавидеть, но я не влюбился в этого Мин Юнги.       И если бы только Чимин не покраснел, Тэхён бы наверняка заткнулся. Чёртов румянец. Откуда он вообще взялся? Теперь кажется, будто Чимин что-то скрывает, хотя на самом деле просто отрицает абсурдное предположение.       — Под интересным я имел в виду то, что этот Мин Юнги открыл мне новую перспективу видения церкви, ясно? И да, мы говорим только о ней и о некоторых католических учениях, так что это больше похоже на профессиональные информативные взаимоотношения, — объясняет.       Судя по восторженной улыбке Тэхёна, тот ну вообще ни капли не верит.       — Ох, чувак, я был прав с самого начала. Ты гей. Чонгук мне должен десять тысяч вон.       — Тэ, сколько раз мне надо повторить, что это неправда? И вообще, какого чёрта ты делаешь ставки на мою ориентацию?!       — Эй, ты всегда в началке говорил, какой Джиён-сонбэним крутой!       — Он был умный и хорошо выглядел. Кто, блин, не посчитал бы его крутым?       — Только девочки так думали, мой дорогой Чиминни.       — Неважно, это ничего не доказывает.       — А как насчёт того случая в танцевальной школе, когда ты рассказал мне про Чоквона, который к тебе подкатывал?       — Чоквон действительно гей, но то, что он ко мне подкатывал, не означает, что я такой же.       — Ну его-то гей-радар указал на тебя. Геи же узнают друг друга. Это точно доказательство!       — Ну значит, он ошибся!       — А что тогда скажешь…       И разговор продолжается. Тэхён убеждает Чимина, что тот гей, лишь бы выиграть свои десять тысяч вон, последний яро всё отрицает, а игра так и стоит на паузе, всеми позабытая. Как бы нелепо и абсурдно ни звучали доводы друга, Чимину приходится признать: отстаивать тот факт, что он не гей, намного легче, чем утверждать, что он не ощущает некой непостижимой тяги к Мин Юнги. .       Он ничего не пишет Юнги до седьмого воскресенья, и, честно говоря, нет никаких причин это делать. Чимин просто предполагает, что старший появится, поэтому садится на своё обычное место в последнем ряду и ждёт Юнги, который приходит с костылями за считанные минуты до начала. Находящаяся под его чарами мать Чимина, даже предлагает позвать его сесть во время мессы с ними, но Чимин напоминает, как сильно маме не нравится сидеть на последних рядах, что Юнги как раз и нужно из-за повреждённой ноги.       На вид Мин Юнги совершенно такой же, каким был в несколько последних воскресений: игривая улыбка, длинная чёлка, едкий запах сигарет, мозолистые руки и чёрная футболка на бледной коже. Как-то слишком много внимания Чимин обращает на такие мелочи. Он мотает головой, пытаясь всецело сфокусироваться на мессе и выступать в роли хорошего влияния, которым пообещал себе стать.       Мессу ведёт Святой отец О, как и обычно. Он был главным священником района Чунгу под началом архиепископа Сеула, и уже на протяжении многих лет проводил воскресные мессы, если только не появлялись священники с других приходов или если у восьмидесятитрёхлетнего бедолаги внезапно не случался лёгкий сердечный приступ (что за последние два года приключилось дважды).       Так проходит первая неделя поста. До Рождества остаётся три. Осень закончилась, температура отныне будет лишь опускаться, снег и холод набирают обороты. Сидеть на мессе с ледяными пальцами нелегко, а учитывая присутствие Мин Юнги рядом, Чимин порадуется, если вообще сумеет вспомнить тему сегодняшней проповеди после того, как выйдет из церкви.       Хотя кажется, Бог его от таких страданий избавил. Святой отец О, кратко напомнив, что нужно «принимать всех во время этого рождественского поста, не исключая грешников и безбожных», заставляет Юнги взбудоражено заёрзать. Тот точно бы ухватился за тему атеизма и прочитал бы Чимину лекцию про тех самых грешников и радости их мирской жизни, только вот Святой отец добавляет очередную строку: «относиться даже к тем, кто относит себя к ЛГБТ, и атеистам, как к братьям.» Эта комбинация из самых щепетильных тем лишь подстёгивает очевидное рвение Юнги.       — Он пропустил К, И и А, — шепчет старший.       — В смысле?       — ЛГБТКИА, не знаешь? К это квир, И — всякие там интерсексуалы и А — асексуалы, это значит, что тебе в принципе плевать на желание секса. Серьёзно, если они продолжат добавлять к акрониму новые буквы, там скоро целый алфавит станет представлять собой всё радужное, блестящее и с единорожками.       — Разве ты не собираешься начать тираду про ужасный грех гомосексуальности? — шёпотом подначивает его Чимин.       — Ох, а ты желаешь послушать? — и усмешка тут же заставляет его пожалеть о своей шпильке, которая Юнги лишь мотивировала. — На мои разглагольствования по этой теме нам понадобится целая неделя. Классические дебаты: священные правила против здравого смысла, как в случае с абортами и контрацепцией.       — И ты, конечно, против всего, за что стоит церковь, — Чимин даже не спрашивает: утверждает.       — Нет, я против глупости и отсутствия здравого смысла. Просто так уж получилось, что именно это пропагандирует церковь в некоторых вопросах, — отвечает Юнги. Чимин уже предполагает, что его речь дня подошла к концу, однако спустя несколько нетерпеливых ударов пальцами о скамью, во время которых старший, видимо, размышлял, выпускать ли с губ другие слова, Юнги решает прочистить горло и всё же продолжить: — Что ж, послушай меня, Чимин.       Кажется, тирада будет долгой.       — Нигде в библии бог не говорил, что гомосексуальность — это грех, — заявляет Юнги.       Чимин удивлённо вскидывает брови:       — А как же отрывок из книги Левит? Разве там не чётко написано, что запрещено…       — Возлежать с другим мужчиной, — прерывает его тот на полуслове, а на его лице веселье в равной степени смешано с нетерпеливостью, словно он знал, что Чимин выберет именно этот довод в качестве контраргумента. — Неправильно для мужчины заниматься сексом с другим мужчиной. Чёрт, на самом деле, это такой же грех, как и гетеросексуальные занятия любовью вне католического брака. И даже если вы связаны узами брака, хотя библия этого чётко не подчёркивает, всё же некоторые священники любят напоминать, что содомия — тоже грех. Мне реально жаль всех этих любителей анала и риммингозависимых. Видимо, старая добрая миссионерская — это единственная одобренная богом поза.       В словах Юнги сложно отличить иронию от ужасной нагой правды. Как и в случае со скандалом о сексуальном насилии, Чимин опасается ему так сходу верить.       — Что я хочу сказать-то: любовь к другому мужчине не должна быть грехом. Бог учит нас любить друг друга, и это никогда не будет являться чем-то неправильным. Грех — сам по себе секс вне брака, что и так на протяжении веков осуждается.       Чимин только собирается спрашивать дальше, только хочет заявить, что любовные отношения между двумя людьми одного пола не лишены некоторой сексуальной нужды, которая всё-таки в итоге толкает на свершение этого злодеяния, однако не успевает спор развиться дальше, как наступает конец проповеди, что останавливает Чимина, а его мысли тонут под затопившим помещение шебуршанием сотен людей, готовящихся к исповеданию веры.       После не происходит ничего знаменательного, что можно было бы запомнить или как-то прокомментировать. Месса завершается быстрее, чем Чимин ожидает, оставляет его с каким-то ощущением пустоты внутри после такого гладкого и спокойного воскресенья. Он мотает головой. Должен наоборот радоваться: ведь сам хотел нормального мирного воскресенья, наполненного искренними молитвами и сердечными песнопениями. Да, лишь этого он желал для своего священного дня, а не едкого запаха сигарет вкупе с невыносимыми ухмылками, и не извращённого и отвратительного презрения.       Обычно они ждали, пока большинство людей не покинут собор — Юнги обычно раскладывал руки по скамье, съезжал ниже по сиденью с самодовольным лицом. Но только не в это воскресенье. Как только первая нота органа разносится по помещению, Юнги встаёт на свои костыли, после чего требует следовать за ним, слегка махнув рукой. Протесты Чимина, предложения подождать, пока все не уйдут от алтаря, никто не слушает, отчего младший разочарованно стонет, после чего — с тяжёлым сердцем — тоже встаёт со скамьи, оставив заключительную молитву несказанной, а пения — позабытыми.       Когда они выходят на свежий зимний воздух, Юнги первым делом поджигает сигарету, с закрытыми глазами втягивает дым. Как он всегда наслаждается курением, как глубоко вдыхает, а потом делает долгий выдох — это как-то завораживает. Возможно, завораживает — слегка чересчур, но картинка отпечатывается в разуме Чимина, прямо как незаметно произошло с той раздражающей ухмылкой. Попросту странно, как некоторые получают столь великое удовольствие и удовлетворение от такой жуткой вещи: практически от яда, который медленно их отравляет. Однако Мин Юнги более чем наслаждается сигаретой — для него это просто жизненная необходимость.       Чимин совершенно не удивляется, когда Юнги шагает к их привычному переулку, лишь молча идёт за ним.       — Нельзя рисковать. Вдруг твои родители подойдут и снова пригласят на обед, — говорит старший, когда Чимин интересуется, чего он вдруг так спешит из церкви. — Знаешь ли, у моего актёрского таланта есть границы.       И с этим Чимин искренне соглашается: он бы не выдержал очередной эпизод притворства Юнги паинькой, коим тот уж никак не является.       — Вообще, я хотел кое о чём у тебя спросить, — говорит старший. Ответа или какого-либо комментария явно не ждёт, лишь замолкает, чтобы затянуться сигаретой, прежде чем озвучить вопрос: — Что ты думаешь по поводу гомосексуальности?       Чимин хмурит брови, не особо понимая ни вопрос, ни куда эта тема ведёт.       — Правильно это или нет? Поддерживаешь ли ты такое? — поясняет старший.       — Ну, церковь чётко говорит…       Юнги его немедля перебивает:       — Нет, я не спрашиваю, что про гомосексуальность говорит церковь. Я спрашиваю, что думаешь ты.       Он выглядит таким же невозмутимым, как и всегда, только чуть более серьёзным, и Чимину это почему-то видится слегка жутковатым. Даже в разгар самых сложных обсуждений Юнги умудрялся то вставить ухмылку, то выругаться. Отсутствие этого юмора теперь слишком отчётливо ощущается.       — А что ты сам думаешь, хён? — Чимин возвращает вопрос.       Он догадывается, что Юнги воспользуется возможностью повернуть вопрос против него и начнёт оспаривать любой ответ, который ему не придётся по вкусу.       Тот лишь негромко хмыкает:       — Ты и так знаешь, что я думаю.       — Ну, я знаю, что ты точно не согласен с мнением церкви.       Юнги неодобрительно хмыкает, и та самая игривость возвращается в его голос. Вот так-то лучше.       — Я не собираюсь не соглашаться со всем, что говорит церковь, только потому что это церковь, Чимин, — отвечает старший слегка нетерпеливо. — Тебе следует быть обо мне лучшего мнения.       — Тогда что ты думаешь по поводу этой темы, хён?       Чимин радуется: удалось отвести от себя разговор.       Юнги смотрит на него строго, будто учитель, которому надоело ждать ответа от своего глупого ученика, но всё равно решает сам ответить на вопрос.       — Что тебе нужно знать, Чимин, так это что все мы — грешники, — начинает, а потом опять быстро затягивается табаком. — Мы все — жалкие людишки, впиваемся когтями и плюём друг другу в лицо, беспомощные и отвратительные. Мы все убийцы, изменники, воры и прелюбодеи. Однако почему любовь к другому мужчине считается таким ужасным грехом, что за него обрекают сразу на ад и насмехаются больше, чем за ложь или за измену жене? Разве не задача бога — принять всех грешников и привести их обратно на праведный путь? Если кто-то хочет любить другого мужчину — пожалуйста. Я такой же грешник как какой-нибудь десятилетний подросток, который впервые мастурбирует, или Хон Сокчон, который вступил в однополый брак. Никто из нас не лучше других.       Чимин вникает в эти слова, а Юнги после короткой речи переключает своё внимание на сигарету. «Все мы — грешники.» Эта фраза зацепилась ярче всего, теперь вот крутится в голове. Получается, Юнги против дискриминации церковью одного определённого греха.       — Так что ты думаешь, Чимин? — спрашивает старший после паузы. Снова тот пронзительный взгляд его глаз, отсутствие юмора, отчего Чимин нервно переминается с ноги на ногу. — Смотришь ли ты на мужчину, который любит другого мужчину, с ненавистью и ужасом, как большинство?       И почему-то Чимина не покидает такое крошечное чувство, будто Юнги спрашивает о совершенно другом, что скрывает что-то под своими словами и суровым выражением лица, словно вкладывает в свой вопрос иное значение, которое у Чимина никак не получается расшифровать. Оно там есть в качестве дополнительного слоя в маске, которую Юнги носит, которая в каждой усмешке и в каждом «ты не поймёшь», тот самый взгляд, который Чимин наверняка получит, когда наконец наберётся задать извечно мучающий его вопрос: «почему ты так сильно ненавидишь церковь? Что с тобой случилось?» Но пока это время не настало, растерянный Чимин лишь стоит и гадает, какие же секреты Юнги скрывает, и что же такого мир ему сделал?       — Скажи мне, Чимин. Ты бы ненавидел мужчину, если бы он сказал, что влюблён в тебя?       Да, кажется, никогда не получится найти правильные слова для ответа на вопрос Юнги, также как Чимин никогда не сумеет понять, что тот прячет под каждой саркастичной шпилькой и ироничной ухмылкой. .       Их разговор резко прерывается, прежде чем Чимину предоставляется шанс ответить (ну или хотя бы выдавить из себя что-то связное, а не просто неразборчивое бормотание между покусанных губ), когда кто-то направляется к ним (охранник, судя по форме), крича про сигареты и напоминая виноватому Юнги, что на территории церкви курить запрещено. Пойманный на горячем старший лишь бурчит извинение и выбрасывает остатки всё ещё тлеющей сигареты на землю, затем подхватывает костыли и уходит, а охранник цепким взглядом провожает их обоих.       Они идут к двору церкви, куда уже с мессы высыпалась куча народу, а там разделяются. Чимин только собирается позвать Юнги, вертит головой по сторонам, высматривает копну чёрных волос и кислое недовольное лицо, и в итоге находит, только вот тот стоит в толпе около двух фигур. Сначала он всё равно думает крикнуть, пока не осознаёт, что те двое людей перед ним — никто иные, как знаменитые Мины. Родители Юнги.       Чимин почему-то замирает. Он наблюдает, как господин Мин беседует с сыном. Юнги сильно похож на отца, это сразу бросается в глаза, но чёрные волосы несомненно унаследовал от матери. Оба взрослых одеты официально: его отец в белой рубашке, жена в элегантном, однако скромном бежевом платье, а её собранные сзади волосы открывают бледную кожу шеи. Юнги представляет собой разительный контраст, причём не только из-за всклокоченной шевелюры и выбора одежды: у его родителей присутствует какая-то аура, она держится в их напряжённых плечах, которые идет в противовес сгорбленной спине Юнги, в направленном на сына резком взгляде и поджатых губах.       Чимин не знает, о чём они разговаривают: видит лишь, как губы мужчины двигаются — Юнги же стоит к нему спиной, так что его выражение лица разглядеть нет возможности. А жаль. Чимину хотелось бы посмотреть, какое лицо он строит перед родителями, о которых так мало говорит.       Однако, несмотря на этот контраст и любопытство, в душу медленно заползает другое чувство. Оно напоминает Чимину, насколько же он мало, на самом деле, знает про Юнги. Даже ненависть к церкви, которую тот с такой гордостью демонстрирует — тоже маска, дабы скрыть что-то, пока непонятное. Ну, во всяком случае, так Чимин осмеливается думать. И всё-таки видя его перед родителями, Чимин не может избавиться от мысли, насколько же их миры на самом деле далеки друг от друга.       Вот Юнги со своим частным универом за плечами и наследной компанией стоимостью в миллиард долларов находится на огромном расстоянии от Чимина с его ожидаемыми выступлениями и тренировками. Совпадают у них пути лишь по воскресеньям. .       Рождество быстро приближается, а следом за ним маячит прослушивание, ради которого Чимин трудится всё сильнее на каждой тренировке. Его дни проходят с мантрой из слова «ещё» в каждом вдохе. Ещё один пируэт. Ещё пять минут. Ещё грации на легато. Ещё больше силы в жете. Он ещё больше молится каждый вечер, говорит Богу, что старается изо всех сил; рассказывает, как надеется на исполнение желания, если этого Бог для него хочет, а если нет, тогда что Бог научит его смирению и направит на лучший путь.       Поздним вечером субботы Чимин выходит из танцевальной студии и понимает: нужно было заканчивать. Уже четверть двенадцатого, зимний холод щиплет щёки. Ещё он толком не высушил феном волосы в студии после душа, из-за чего теперь есть риск обзавестись головной болью. В субботний вечер остальные люди в такое время направляются в клуб, но, конечно, не Пак Чимин, который думает только о своих тренировках, и после одной из них как раз сейчас шагает уставший по дороге в Мапхогу с ноющими мышцами.       Он слушает рождественские мелодии, доносящиеся из всё ещё открытых магазинов и кафе, и в этот момент задумывается об одном парне, который наверняка презирает Рождество, так как этот праздник чересчур радостный. Юнги — просто противоположность Рождественскому Духу. Даже, можно сказать, идеальное олицетворение дядюшки Скруджа. Эта неожиданная мысль заставляет улыбнуться. В итоге Чимин вытаскивает телефон и решает отправить старшему сообщение, пока ждёт автобуса, который отвезёт его домой. На задворках сознания понимает, что наверняка не сделал бы ничего подобного, если бы не жуткая усталость после тренировки.       «Ты наверное ненавидишь Рождество, правда хён?» — пишет он, и добавляет в конце сообщения два смеющихся смайлика.       Юнги на такое сообщение даже не ответит. Ответом станет очередной уничижительный комментарий или курс настоящей истории Рождества завтра, когда они увидятся. Однако Чимин успевает сделать лишь один шаг, когда телефон в кармане вибрирует. Рождество это капиталистическая хитрость базирующаяся на фальшивой сентиментальности. Иисус родился в феврале, а не в декабре.       Он ещё шире расплывается в улыбке. Типичный Юнги. Даже несложно представить, как он это говорит со своим фирменным самодовольным выражением лица.       «Как же с тобой наверное весело на вечеринках», — вот что Чимин отвечает, показывая старшему язык с помощью очередного эмоджи.       Он собирается положить телефон обратно в карман и продолжить идти, когда замечает, как Юнги уже что-то печатает в ответ. Хочешь выяснить?       Чимин едва не запинается о собственную ногу, хотя в этот момент даже не шагает (если такое вообще возможно). Минуту назад зимняя ночь пробирала холодом, а теперь жаром заливается шея. Получается, Юнги сейчас на вечеринке? Чимин только намеревается спросить, как телефон снова вибрирует, только на этот раз на экране отображается входящий звонок от того самого человека. Чимин кусает губу, не решаясь принять звонок, но потом понимает, что у него нет ни единой причины не брать трубку. Он делает глубокий вдох, после чего проводит пальцем по экрану и прижимает телефон к уху.       — Чимин?       Зовущий его по имени низкий голос Юнги с другого конца провода раздаётся будто бы шёпотом на фоне приглушённых басов и болтовни. Потом слышен хлопок двери и узнаваемый звук смывающейся в туалете воды. Так он действительно на вечеринке — или в клубе, что, в принципе, то же самое. Чимин представляет, как Юнги прислоняется спиной к стенке пустой кабинки, как в одной руке держит сигарету, а между ухом и плечом зажимает телефон.       — Ты тут?       Он и не осознаёт, что задержал дыхание, пока не звучит этот вопрос, а потом быстро заикается ответом, мол, да, он тут.       — Почему ты мне звонишь, хён? — спрашивает.       Теперь молчит Юнги. Единственное, что слышно — периодически прорывающаяся на фоне музыка, когда дверь туалета открывается.       — Ну, я просто… — короткая пауза. Кажется, у Юнги слегка заплетается язык. Его голос звучит… немного по-другому. Хотя естественно, он будет другим, если ты слышишь человека по телефону впервые. — Погоди, ты что, на улице? — вдруг спрашивает Юнги. Наверное, заметил шум проезжающих мимо машин.       — Ага. Только иду с танцевальной тренировки. Сейчас вот жду автобус.       — Ясно… — тянет старший в ответ.       Снова тишина. Замерзают пальцы. Всё-таки декабрь, а Чимин довольно долго стоит на холоде с голой рукой. Ждёт, что скажет Юнги. Но чего конкретно ждёт? Надеется, что тот сейчас пригласит его прийти на вечеринку, как намекнул в сообщении? Это ведь и была причина звонка? Абсурд. Даже если бы и собирался, сейчас уже почти полночь, а завтра утром месса, где они всё равно встретятся.       — Это раньше был языческий фестиваль в честь Сатурна, — наконец-то нарушает тишину Юнги. Чимин растерян, гадает, что это значит, а потом Юнги продолжает, вкладывая уже более очевидный смысл в свои слова. — Я имею в виду Рождество. Раньше это был день языческих богов. В третьем веке Римская империя приняла дату, чтобы язычникам было легче обращаться в христианство. Всё политика. И день, в который ты празднуешь рождение малыша Иисуса — на самом деле ложь.       Чимину одновременно хочется вздохнуть и закатить глаза. Прежнее напряжение развеяно привычными перепалками. Кажется, он волновался попусту.       — Рождество, по сути — просто федеральный праздник, так же как четвёртое июля или чёрная пятница. Выгоду из этой выдуманной веры получает только рынок, а Дух Рождества — это предлог, чтобы люди покупали ненужные подарки и ставили их под ёлку, которую на Новый год уже выкинут. В этом празднике нет совершенно ничего святого.       Вдали Чимин замечает приближающийся автобус.       — Хён, а ты, случайно, не ходишь в канун Рождества по улицам и не разбиваешь детям сердца рассказами, что Санты тоже не существует?       Из телефона слышится смешок, когда Чимин заходит в автобус и садится около окна. Тут хотя бы теплее и намного лучше для его уже заледеневших пальцев.       — Только если можно сразу говорить то же самое про зубную фею, — отзывается старший.       — Ты ради забавы разрушаешь верования людей, да ведь, хён? — продолжает Чимин. Невольно улыбается в трубку: Юнги с другой стороны наверняка делает то же самое.       — Я просвещаю людей и развеваю ложь.       — Религия — не ложь.       — Религия — это опиум для народа. Буржуазия отвлекает пролетариат, чтобы тот был сосредоточен на обещании вечной жизни и не осознавал, какой несправедливости подвергается. Как и в случае с Рождеством, это всё тоже обман, от которого буржуазия снова получает выгоду, — отвечает Юнги.       У Чимина уже готов протест, только вот он понимает, что если озвучит его, то разговор продлится несколько часов.       — Знаешь, ты так похож на Скруджа. Дух будущего преподаст тебе урок, — он тихонько смеётся.       — Я не будущего боюсь, — отзывается Юнги, и в его словах действительно что-то появляется, какая-то даже уязвимость, хотя, конечно, Чимин вполне может сейчас себе навыдумывать лишнего. Он слышит вздох, и невольно сердце ёкает, когда старший продолжает: — Ничто не способно напугать меня сильнее, чем прошлое.       Тишина, снова тишина. На мгновение Чимину кажется, будто он сказал что-то неправильное. Чёрт, да он бы даже предположил, что звонок оборвался, если бы не ровное дыхание из трубки. Это та самая мелочь, тот шип под кожей, та правда, которую Юнги случайно показал, протечка, которую не смог заделать.       — Хён?       Юнги ничего не отвечает, но он всё ещё там. И, словно Чимину так велит сделать невидимая сила, он закрывает глаза, позволяя проносящимся перед взором уличным фонарям Сеула исчезнуть. Он вслушивается в каждый вдох, который доносится через динамик, стук дверей, громкие басы, отдающиеся по всему помещению, шипение бегущей из крана воды. Пытается представить, как Юнги стоит в кабинке с телефоном в одной руке и прикрытыми глазами. Что его тревожит? Что он пытается скрыть?       — Что-то не так?       Нет, вопрос, скорее, в том, что он на самом деле пытается сказать? Что же иногда мелькает на поверхности, вытолкнутое той самой честной крошечной его частичкой, которая кричит о помощи?       — Нет, ничего, — выдыхает Юнги в телефон. Чимин открывает глаза. Маска снова на месте. — Всё в порядке.       Возможно, старший выпил лишнего. Он ведь на вечеринке. Это бы многое объяснило.       — Наверное, мне надо идти. А то друзья будут искать. Они так-то мудаки, взяли потащили меня, калеку, в клуб, но сложно дать отказ на приглашение на день рождения.       Усмехающийся загадочный Мин Юнги снова обретает контроль над собой. Его голос становится привычно жёстким, не остаётся ни намёка на прежнюю хрупкость. Все слова, что звучали ранее, будто вообще не существовали.       Чимин вздыхает:       — Так вот чем ты занимаешься по субботам, хён? Проводишь библейские лекции из туалета клуба? — подкалывает он старшего. Если нельзя спросить у Юнги, что не так, можно хотя бы своим способом его успокоить.       — Эти лекции только для тебя, Пак Чимин, — отвечает тот более низким тоном, словно хочет смутить пробившимися в голосе игривыми нотками. (Естественно, Чимин всегда попадается; кончики ушей уже краснеют.) — Со мной действительно на этой вечеринке не слишком весело.       Автобус приближается к нужной остановке. Голос Юнги раздаётся из телефона в последний раз за вечер:       — Так что увидимся завтра, Пак Чимин.       Чимин тихонько улыбается. Их восьмое воскресенье.       — Увидимся завтра, хён.