Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      Два месяца. Чимин понятия не имеет, почему мысленно считает, словно выполняет работу какого-то счётчика, который таится где-то в темноте, а тиканье стрелки громким эхом отдаётся внутри запертого ящика, куда он утрамбовал свою неопровержимую тягу к Мин Юнги. Наряду с ней там живёт неотрепетированное «прощай» вместе с обещанием поддерживать связь, а ещё невысказанный рок, который неизменно приближается вместе с днём отлёта. Такие вот неявные мысли, призраки, появляющиеся часа в три ночи, которыми Чимин забил самые дальние ящики неозвученного.       Через несколько часов после их короткого звонка Чимин гадал, что же такое Юнги прячет в себе, что так тщательно накрывает под отточенной усмешкой и грубыми словами? Он уверен, вчера старший был не совсем трезв, ведь в трезвом состоянии ни за что бы не позволил подобному намёку на уязвимость вырваться изо рта.       Некоторой частью разума Чимин предполагает, что, возможно, Юнги сегодня не будет, учитывая вечеринку и её последствия в виде похмелья на следующее утро, однако оказывается неправ: придя в церковь, он обнаруживает Юнги уже на их привычном месте. Пораньше появился.       — И чему же я обязан удовольствием лицезреть Мин Юнги, который пришёл так рано на воскресную мессу? — тянет Чимин.       В ответ тот изображает своё самое угрюмое выражение лица, отчего слегка смахивает на старшую сестру Чимина, когда у неё месячные (в такие дни в доме обычно раздаются крики и хлопки дверьми).       — Ничему, — кислым тоном отзывается Юнги. — Спасибо этому ёбаному охраннику, который нас на той неделе спалил. Прочитал мне лекцию про рак лёгких, — бурчит, сложив руки на груди и чуть надув губы. Ну серьёзно, просто один в один ребёнок, которому не купили любимую конфету. — Ему вот обязательно нужно было убедиться, что я не пойду туда в переулок на своё место. Глаз с меня не сводил с того самого момента, как я на территории церкви оказался. Пиздец какой-то.       Чимин лишь ярко лыбится от уха до уха, прекрасно зная, как Юнги это злит. Старший закатывает глаза, и лишь тогда он замечает одну небольшую, но существенную деталь, которая отличает сегодняшнего Юнги от его обычного образа: отсутствие вокруг него запаха табака.       — Ну молодец он. Ты-то в сорок умрёшь, если не прекратишь дымить как паровоз, — говорит Чимин.       — Ой, конечно. Рак — это как лотерея. Я могу до шестидесяти курить безо всяких проблем, или жить как помешанный на качалке и ЗОЖе задрот и всё равно схлопотать рак. Бог в этом деле тот ещё мудак. Просто просыпается как-нибудь утром и такой: «ладно, у этой пятилетней девочки будет лейкемия. А там что, набожная мать-одиночка с тремя детьми? Давай-ка ей рак груди устроим», — тянет он насмешливым тоном.       — Бог не раздаёт рак в качестве наказания, и всё-таки это заболевание можно объяснить научно. Это не наказание от Бога, — возражает Чимин. По-видимому, дебаты сегодня начнутся рано.       — Да-да, ты видишь наказание уроком, как видишь хорошее в слабости и прощение в подчинении людским злодеяниям. Католики гипнотизируют себя этим лицемерным вероисповеданием и осуждают то, чего не способны достичь. Они верят в ложь, которую выдумали сами для себя. Я бы с радостью поговорил с тобой побольше про Ницше, но такой беседы без сигареты не переживу, — заявляет Юнги.       — Почему ты всегда настаиваешь, что христианство — это ложь, хён? Начиная от слов, мол, это созданная сильными мира сего структура, чтобы использовать слабых, до какого-то самогипноза, который предположительно отвлекает внимание людей. Бог дарит миру мораль и порядок, направляет людей.       — Религия даёт ценности, ну или как минимум начинается всё с хорошей идеи, пока люди не портят её собственными эгоистичными намерениями и желанием получить выгоду. Я не слепой, и признаю, что все мои слова — просто определённая точка зрения и теории. Ты можешь выбирать, во что хочешь верить, точно так же как желание стать мусульманином или буддистом. Вот ты, например, выбираешь веру в то, что бог правда существует, а католичество — твой единственный билетик к спасению. В этом нет ничего плохого, пока ты к другим людям не относишься как мудак.       — А ты выбрал веру в то, что Бога нет, и что религия — это ложь, — говорит Чимин. Утверждает. Ведь к этому заключению он и пришёл после всех разговоров, которые между ними с Юнги когда-либо происходили.       Он ждёт пламенного ответа, однако старший сидит тихо. Будто размышляет над вопросом. Будто его спросили об этом впервые.       — На самом деле, нет, — говорит Юнги через некоторое время. — Хотя я действительно считаю, что весь этот созданный людьми институт базируется на лжи, которая стоит поверх другой лжи и так далее, но всё равно верю, что там, наверху, есть какое-то божество, которое посвящает всего себя задаче сделать нашу жизнь максимально жалкой и ужасной.       Чимин растерянно хмурит брови:       — Так ты всё равно веришь в Бога?       Юнги издаёт тихий циничный смешок:       — Ну да, естественно. Я же должен верить, если утверждаю, что ненавижу его, разве нет? — отвечает он, повернув голову.       Какая кривая логика — вот мысль, что крутится у Чимина в голове. Зачем во что-то верить, только дабы это что-то ненавидеть? Разве не легче в таком случае считать, что Бога не существует, если уж Юнги не может согласиться ни с каким католическим учением? Не проще ли отвернуться от того, что не можешь терпеть?       Но, естественно, Юнги ответил бы очередным «ты не поймёшь», если бы он спросил, снова скрываясь за своим оправданием, возвращаясь в тень, в которой прячет большую часть своего лица. Однако какой бы извращённой логикой он ни руководствовался, как бы ни странен был совершённый Юнги выбор, усмешка теперь кажется Чимину какой-то грустной, словно истончающаяся вуаль постепенно открывает то, что пыталась спрятать. .       Перед началом мессы лектор произносит важное объявление (что-то про торжественный сбор средств в какой-то католический фонд), после чего следует строгое напоминание: «курить на территории церкви запрещено». Юнги рядом выглядит ещё более кислым, и наступает черёд Чимина усмехаться, слегка ткнув старшего локтем в бок.       Завершается речь очередным объявлением, на этот раз о приезжем пасторе, который будет вести сегодняшнюю мессу вместо Святого отца О. Имя Чимину незнакомо. После первой ноты органа открываются дубовые двери и шагает процессия. Он встаёт со скамьи вместе с остальными. (кроме Юнги, естественно — тот так и остаётся сидеть.)       Чимин всегда любил постовой рождественский гимн, полный надежды и счастливых тонов, пронизанный предвкушением хорошей новости о рождении Христа. Рождество приносит счастье — во всяком случае, в это он верит, зато вот такие люди как Юнги определённо считают по-другому, фыркают на каждое рождественское дерево и хмурятся при виде каждого проходящего мимо ребёнка с самодельными крылышками и синтетическими нимбами над их маленькими милыми головками.       Процессия достигает алтаря, и Чимину приходится признать: хор сегодня звучит отменно, гармония ангельская, она прямо вдыхает в душу свежесть. Пастор поднимает руку, начинает вступительный обряд. И вот тогда это происходит. Чимин подносит пальцы ко лбу, крестится, и в этот момент слышит тихий дрожащий звук. Он не знает, почему замечает его только сейчас, и одновременно с этим не понимает, как вообще умудрился услышать, учитывая, что вокруг шум и песнопения.       Но главное: Чимин слышит, хотя не знает, поздно или нет. Сначала звучит шёпот, и вообще непонятно, верно ли он уловил сказанное. А потом снова, громче, уже со сдерживаемым всхлипом. Это имя, незнакомое. Поначалу кажется, будто ничего важного. Лишь в третий раз Чимин понимает, что голос принадлежит Юнги.       — Хён? — он поворачивает голову вправо.       У Юнги есть несколько образов, которые Чимин никогда не сможет выбросить из головы. Первый: как Юнги стоит, прислонившись спиной к стене, с сигаретой в руке и смотрит на что-то вдали, прищурившись. Он подносит свёрток никотина к губам, делает затяжку и томно закрывает глаза, когда субстанция наполняет лёгкие, пускает кайф по венам, прежде чем покинуть его организм белым дымом сквозь едва приоткрытые губы.       А второй образ — тот самый, который Чимин наблюдает сейчас, и от которого по спине бегут мурашки. Потому что Юнги сидит рядом с настоящим ужасом на лице. Его глаза широко распахнуты, по щекам стекают слёзы, губы подрагивают. Сказать, что он будто увидел призрака, было бы преуменьшением, ведь Юнги сейчас сам похож на призрака, чьё лицо окрасило страхом и паникой. Смотрит он не на алтарь, а на что-то далёкое, на видение, которое, кажется, видит лишь он один.       Из него словно вытянули всю жизнь и заменили чистым страхом. Страх выражается в бледной коже, в розовых губах, в тихих всхлипах и трясущихся пальцах. Будто кто-то забрал Мин Юнги, которого Чимин знал, и заменил этой его сломленной версией.       Бывает, чёткий, закреплённый в разуме образ человека ломается прямо на твоих глазах, как яичная скорлупа. Например, когда наблюдаешь за сильным волевым отцом, который превращается в покалеченного рыдающего маленького ребёнка. Какая-то часть Чимина даже не понимает сначала, что это Юнги — его собственное тело застывает на месте из-за такой странной картины.       И потом снова звучит то самое имя, произносимое старшим, словно молитва. Оно пробуждает Чимина, выдёргивает из транса, в который он погрузился при виде разбитого Юнги. Надо что-то сделать. С ним явно не всё в порядке.       — Юнги-хён, что случилось? — шепчет Чимин. Даже сам заикается.       Сначала тот не слышит, пребывая в собственном трансе из-за своей паники, запертый полной ужасов реальности. Чимин хватает его за плечо, сильно стискивает и снова зовёт по имени. Лишь тогда старший слегка поворачивает к нему голову.       У Чимина такое чувство, словно его ударили в живот, и это просто из-за взгляда Юнги. Там до сих пор тот же ошеломляющий страх, отчего он и сам дрожит. Дальше хмурятся брови, появляется слабость в глазах, которые просят помощи, а Чимин понятия не имеет, как её предоставить. Эти глаза умоляют, дрожащие губы беззвучно произносят то же самое слово, тело начинает трястись.       А потом от Юнги раздаётся рвотный позыв. Тот быстро вскидывает руки, закрывает рот; тело дрожит от дикого кашля. Чимин понимает, что его вот-вот стошнит. Первым делом в голову приходит мысль вывести Юнги из церкви, а то к ним начинают оборачиваться люди, однако тот опережает: резко встаёт и ковыляет к задней двери. Чимину ничего не остаётся, кроме как последовать за ним.       Он замечает, что Юнги ушёл без костылей, поэтому хватает их, после чего смотрит на старшего, который морщится при каждом болезненном шаге. Юнги умудряется выбраться из здания, а сразу за дверью вскрикивает от боли, так как нога больше не может держать возложенную на неё тяжесть. Там же он падает на землю. Чимин пытается его поднять, и тогда старшего снова начинает трясти от рвотных спазмов. Юнги вскидывает обе руки, будто пытаясь сдержать рвоту, одну ладонь подносит ко рту, второй обхватывает горло.       Однако в итоге не сдерживается, проигрывает битву, и содержимое желудка оказывается на земле. Чимин же, присев рядом, пытается гладить его по спине, пока старшего трясёт, а внутренности поднимаются к горлу. Он может сейчас лишь слабо шептать, повторять, что всё будет в порядке, а спина Юнги так и дрожит, и пальцы медленно сжимаются в кулаки.       И тогда Чимин снова слышит то самое имя, только теперь оно произносится вслух.       — Прости, Хосок.       Он удивлённо изгибает брови, пытаясь поднять Юнги на ноги, поймать его взгляд, который направлен вниз, в землю. Дрожь и всхлипы угасают, поверхностное дыхание становится более долгим. Приходит в себя. И Чимин понимает, что должен был догадаться: как только старый упёртый Юнги вернётся, он резко отдёрнет руку от прикосновения. Даже вторую попытку помочь отвергают.       — Оставь меня одного, — шепчет Юнги.       Он до сих пор смотрит в землю, словно не желая показывать покрасневшие глаза и запятнанные слезами щёки.       Чимин этого сделать не может. С Юнги что-то совсем не в порядке, он только что пережил нечто, близкое к панической атаке. Чимин не может помочь ему, просто находясь рядом, но это, во всяком случае, лучше, чем оставлять старшего одного. Ему нужен доктор.       — Нет, хён, позволь мне помочь. Тебе же плохо…       — Не трогай меня! — Юнги с криком отбрасывает от себя руку, которая всего мгновение назад лежала на его предплечье.       — Я просто хочу помочь, хён, — Чимин возвращает руку на место. Снова появляется то самое разочарование и огорчение, стоит только Юнги его отвергнуть, хотя он и понимает, что вряд ли тот делает это намеренно.       — Не нужна мне твоя помощь, — шипит старший.       Чимин не хочет этого слышать, не хочет просто так сдаваться. Он делает шаг вперёд, забивая на предупреждение, и тогда Юнги снова кричит:       — Пожалуйста, просто оставь меня одного!       Он поднимает глаза и встречается с Чимином взглядом. Тот прежний загадочный Мин Юнги со своей усмешкой. Хотя нет. Сейчас там таится намного большее: вместе со стекающим по щекам слезами Чимин видит и уязвимость, слабость, которая схлестнулась с его гордостью. Тоска и мольба всплывают на поверхность, в то время как упрямство и гордость пытаются захватить контроль, из-за стыда загоняя очевидное чувство в пучину забвения. Однако как бы сильно Юнги ни пытался, Чимин увидел всё. Как бы старший ни старался подавить свой голос и всхлипы, как бы он ни прятал рукой слёзы, Чимин видел их сквозь его пальцы, видел это в дёргающихся плечах и дрожащих губах.       Личина трескается. Плотину прорывает. Река выходит из берегов и затопляет землю.       — Мне просто нужно побыть одному, — повторяет Юнги.       На этот раз походит больше на мольбу вместо прозвучавшего ранее приказа. Сцена просто разрывает сердце: как Юнги отчаянно пытается собрать кусочки своей поломанной маски, сложить то, что осталось от его рассыпавшейся личности.       У наблюдающего за этим Чимина мелькает мысль, что, может быть, именно это действительно Юнги нужно: побыть одному. Ведь он же не выживет, если Чимин продолжит давить, если будет пытаться помочь уже сломленному человеку. Возможно, такой у него механизм самозащиты, и для Юнги остаться перед ним совершенно раскрытым — попросту равняется смерти.       И Чимин поступает именно так. Стоит, замерев на месте с крепко сжатыми кулаками, наблюдает, как Юнги хромает от него прочь и гадает, правильно ли поступил. .       Чимин не может сконцентрироваться, даже когда возвращается на мессу: разум не отпускает то жуткое выражение лица Юнги, также как страх и беспомощность, которые потрясли до глубины души. Что случилось? Он вот не сомневается, что это была паническая атака.       Но из-за чего? Что спровоцировало в Юнги такую реакцию? Что он скрывал? Связано ли это с его неугасающей ненависти к церкви? Неужели паническая атака наступила, просто потому что он находился на мессе? По этой причине он с них постоянно сбегал? Но ведь это не первая служба, на которой они сидели. Тогда что же такое?       И ещё то имя. Хосок.       Чимин нервничает из-за всех этих мыслей. Во время проповеди он покидает своё место, выходит в переулок — но там пусто. Потом отправляется в туалет, зовёт Юнги по имени, однако лишь какие-то ребята около писсуаров странно на него смотрят.       На мессу он возвращается с тяжёлым сердцем. Все молитвы и мысли направлены на Юнги. В самом конце службы Чимин сидит на скамье и волнуется за старшего, который попросту испарился. Даже подумывает встать в воротах и подождать его, однако в это воскресенье после мессы оказывается лишь в пустом дворе церкви, где чёрных волос Юнги нигде не видно.       Чимин пишет ему сразу же после, постоянно проверяет телефон, когда садится на автобус (семье сказал ехать домой без него), но даже в понедельник сообщения остаются непрочитанными и неотвеченными.       Он уж думает позвонить, однако понимает: Юнги трубку не возьмёт, если и сообщения-то не прочитал. Целую неделю Чимина не отпускают мысли; он гадает, что же с Юнги случилось, жалеет о принятом решении оставить его тогда одного. Может, следовало сделать как раз обратное? Быть рядом, не сдаваться под этим жалобным взглядом? Возможно, нужно было сделать больше, а не уходить, как бы Юнги об этом ни просил?       Так что когда проходит неделя и впереди снова маячит воскресенье, Чимин обещает себе, что поймает Юнги и заставит поговорить. Нельзя оставлять ситуацию вот так.       На этой третьей неделе рождественского поста он приходит как всегда рано, садится на своё место, нетерпеливо ёрзает; глаза мечутся от одной двери к другой, пытаясь выцепить Юнги в толпе. Задача усложняется, как только церковь наполняется народом, вокруг мелькают незнакомые лица, однако Юнги нигде не видно. Чимин уже начинает думать, что тот вовсе не появится, как вдруг замечает знакомую черноволосую фигуру, которая входит в собор. Сердце подпрыгивает, радуясь, что Юнги всё же нашёлся, что не исчез, чего Чимин так боялся.       Он уже почти поднимается с места, собираясь привлечь внимание парня, когда видит странную сцену: тот шагает за своими родителями. Да, это чета Минов: его отец с витающей вокруг себя аурой авторитетности и уверенная мать. А за ними — их единственный сын, на этот раз одетый в белую рубашку, которая заправлена в строгие чёрные брюки. Идеальное отражение своего отца.       Это как-то нереально. Ещё более странно, чем две недели назад было видеть Юнги рядом с родителями. Вот он идёт за ними с опущенной головой, словно послушный пёс, поджавший хвост.       Чимин замирает на месте, не отрывая взгляда от этих трёх фигур, которые направляются к передним скамьям. И сегодня Юнги шагает за родителями, усаживается с самого дальнего правого края в четвёртом ряду. Такой вот поворот событий. После всего, что произошло в прошлое воскресенье, и после целой недели молчания Юнги приходит в церковь вместе с теми самыми родителями, которых раньше избегал? Что вообще случилось? Глубоко в душе Чимин надеется, ждёт, что старший сейчас повернётся к нему. Прекрасно ведь знает, где он сидит. Однако до первой ноты песни, которая проносится по собору, Юнги ни разу не повернул голову. Чимин расстроен. Его игнорируют. Будто Юнги, которого так и не получается прочитать и понять, его покинул. Однако внутри действительно сидит маленькая частичка, которая заранее знала, что так случится.       Чимин всю мессу не отрывает от Юнги взгляда. Отчасти до сих пор надеется, что тот посмотрит, правда, с каждой минутой надежда угасает. Тот просто сидит на скамье и слушает мессу, как и любой другой прилежный католик.       Внутри распаляется огонёк злости, вслед за которой тянется разочарование и толика грусти, но в основном захлёстывает волной растерянности и любопытства. Чимин не может просто так всё оставить, особенно когда мысли отказывается покидать картина, как разбитый от ужаса Юнги плачет.       Поэтому когда он видит, что старший в начале проповеди встаёт и хромает со своими костылями к выходу, Чимин понимает: вот его шанс. Он тоже поднимается со скамьи и следует за ним лёгкими и быстрыми шагами, стараясь не упустить.       Он аккуратно держит дистанцию, чтобы Юнги не заметил, что за ним идут, а тот, кажется, направляется к туалету, и когда Чимин входит туда через пару минут после (он долго раздумывал, подождать снаружи или просто войти, в итоге остановился на последнем варианте, предположив, что Юнги может там надолго задержаться, устроив себе перерыв на сигарету в кабинке), он видит старшего, который моет руки, склонившись над раковиной. Кроме них здесь никого, поэтому Чимин не тратит попусту время и сразу окликает по имени.       — Что ты здесь делаешь? — поворачивает голову Юнги. Выражение лица ядовитое, а интонация недвусмысленно намекает, что видеть он его не рад.       — Ты не отвечал на мои сообщения, хён, — говорит Чимин. Слова застревают в горле.       — Ну, я и не обязан отвечать, — шипит тот в ответ, вытирая руки салфетками.       Чимин кусает губы. Правильно ли он поступает? Правильно ли вот так давить? Старший явно не в восторге от их встречи. Вопрос о том, что же произошло на той неделе, явно лишь усугубит ситуацию. Чимин останавливается на другой теме, которую можно использовать, дабы для начала завести разговор, а не сразу переходить к сути.       — Я ждал тебя сегодня, хён. Не думал, что ты сядешь с родителями, — мягко и осторожно произносит Чимин.       — И? Ты хочешь извинений за то, что я тебя продинамил? Ну что ж, тогда извини, что не всё случается так, как ты этого ожидаешь, — отвечает Юнги.       Вот Чимин старается тут аккуратно подобрать слова, а Юнги, видимо, совсем на вежливость плевать.       — Что? Я не прошу тебя извиняться. Господи, хён. Я просто пытаюсь быть добрым. Почему ты так себя ведёшь?       Чимин уже повышает голос — Юнги же лишь смотрит на него с нечитаемым выражением лица, хмурит брови, его челюсть напряжена. Явно злится.       — Я уже говорил тебе, Чимин. Оставь, блять, меня в покое, — заявляет он, после чего подхватывает свои костыли и идёт к двери.       И это срабатывает как сигнал Чимину выплеснуть собственную подавленную злость, ведь кажется, единственный язык, который старший понимает — это крики. Всё-таки Чимин тоже не способен терпеть бесконечно.       — Да что с тобой не так?! — срывается он, хватая Юнги за руку и оттягивая от двери. — Я пытаюсь вести себя по-доброму, хён. Я за тебя переживал.       — Убери от меня свои руки.       Этому шипению Чимин подчиняется.       — Что случилось на той неделе? Что это было?       — Ничего. Просто оставь меня в покое.       — Ничего? Тебя рвало и ты плакал, а потом на целую неделю исчез, и сегодня пришёл сюда со своими родителями, которых вечно пытался избегать. Что произошло, хён?       — Это не твоё дело, ясно? Я не обязан тебе отчитываться, с кем сижу по воскресеньям во время месс, и вообще о том, что происходит в моей жизни. И не надо нести чушь, мол, ты за меня волнуешься, потому что ты мне — грёбаный друг. Это не так, понятно? Воскресная школа окончена. Я не собираюсь больше играть в твои игры.       Честно — это больно. Очень больно в тот момент, когда Юнги говорит, что Чимин ему не друг, и что все проведённые вместе воскресенья были для него лишь игрой. Пусть всё и начиналось с какой-то дерзкой сделки, но Чимин во всех своих действиях и словах был искренен, а теперь из-за старшего чувствует себя наивным глупым маленьким мальчиком, ведь правда считал, что у них было нечто настоящее, и что оно приведёт к чему-то хорошему. Чёрт, Чимин даже больше на самого себя злится: потому что заботился и переживал о Юнги, а в ответ на все свои добрые намерения получил только отказы.       — Знаешь, что? У тебя проблемы, хён. Я пытался быть хорошим другом, потому что мне на тебя не плевать, и вот чем ты мне отвечаешь? Кажется, ты этого вообще не заслуживаешь, — презрительно выплёвывает Чимин.       — Отлично, — Юнги цинично ухмыляется. — Потому что я никогда ничего этого и не просил.       — Ты жалкий, эгоистичный, неблагодарный человек, который не только Бога от себя отгоняет, но и любого, кто захочет сделать тебе добро! Мне жаль тебя, хён, мне правда тебя жаль, — продолжает он. Грудь вздымается от злости, кулаки стиснуты, брови сведены вместе.       Слова звучат резко даже для собственных ушей, но на языке ощущаются правильно. Во всяком случае сейчас, когда Чимин злится, когда разочарован как в себе, так и в Юнги, ведь правда верил, что они могут быть друзьями, из-за той неизвестной причины, которая скрывается за необъяснимыми поступками Юнги, из-за последних нескольких воскресений, которые, по всей видимости, пошли насмарку. И когда он встречается со старшим взглядом, в глазах напротив коротко вспыхивает сожаление — лишь миллисекунда, отражающая мысли, которые вопрошают: «я сделал что-то не так?» И как только эти ядовитые слова слетают с его губ, сразу же вслед за ними приходит желание извиниться, когда Чимин видит ту самую маску, которую знает слишком хорошо. Маска беззвучно покрывается трещинами, она такая же слабая, как и грусть, которая блестит в этих жёстких глазах.       — Ты закончил? — ровным тоном спрашивает Юнги.       Прямая линия губ, острый взгляд, напряжённая челюсть. Маска ловко возвращается на своё законное место в мгновение ока, глушит сдерживаемые всхлипы, стеклопластик скрывает дорожки слёз.       Чимин не знает, действительно ли Юнги ждёт от него ответ. Видимо, нет: тот поворачивается к двери и исчезает за ней, не говоря больше ни слова, оставив Чимина одного, обуреваемого противоречивыми чувствами.