Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      Чимина словно швырнули в бушующее штормом море, и там он теперь крутится. В одну секунду рот над самой поверхностью воды хватает воздух, руки двигаются, пытаясь удержать тело на плаву, а в следующее мгновение чёрные волны снова налетают, тащат в глубины океана, где крики вырываются из лёгких жалкими пузырьками. Неделя после их ссоры именно такой и ощущается. Сначала Чимина с головой захлёстывает яростью, желанием себя защитить, ведь он не видит со своей стороны никаких неправильных поступков. Как он мог сделать что-то плохое? Он просто был для Юнги хорошим другом — ну, по крайней мере, так ему казалось. Глубоко в душе Чимин знает, что всё делал от самого сердца.       Даже начиналась дружба искренне. Он проводил время с Юнги, слушал его извращённые слова и оскорбления, не позволял им испортить их дружбу. Дружбу. Теперь он сомневается, существовала ли она изначально.       Скоро в непредсказуемом океане нахлынет вина, заменит ярость маленькой чистой мыслью, которая мелькнула в голове в первый раз, ещё когда Чимин сидел вместе с Юнги на Розарии: что он подыграет старшему, развлечёт его этим спектаклем, пусть даже сам и предложил его изначально, чтобы привести потерянную овечку на праведный путь. Тогда он чётко думал: может быть, с помощью его позитивного влияния Юнги сможет посмотреть на мир под другим углом — Чимин надеялся, что под углом более католическим и благосклонным по отношению церкви.       Осознание Чимина пугает. Ведь если изначально его задачей было привести Юнги обратно на праведный католический путь, не получается ли, что в основном их дружбой движет самолюбие? Он видел себя адептом, который проповедует слово Господне, ведь так приятно быть Его верным сторонником, а Юнги для него — то же самое, что выполненная квота церкви, эдакая многоуровневая маркетинговая схема, дабы обеспечить себе квадратный метр земли в небесном королевстве вечности. Слово «искренний» после этого осознания оставляет горькое послевкусие.       А потом страх с горечью проходят, наступает черёд грусти и вины. Его мучает тем ужасным воспоминанием, как Юнги рвало; оно крутится в голове на повторе снова и снова, мелькают картинки плачущего сломленного мальчишки, который что-то скрывает за своими слабыми пальцами и раздавленным телом. Однако стоит Чимину протянуть руку, как его отвергают, и колесо ненависти закручивается заново. Чимин злится из-за злобных намерений Юнги оттолкнуть предложенную помощь.       Он не может остановиться на какой-либо из этих эмоций, каждая живёт внутри недолго, сеет хаос своим появлением и исчезновением. Ну, как минимум Чимин пока просто не способен прийти к какому-то заключению, пока не встречается с Тэхёном во вторник. У друга в тот день оказывается немного свободного времени, поэтому Чимин просит прийти, притворившись, что желает провести с ним время, хотя тот быстро понимает: приглашение на самом деле прозвучало из-за бушующих эмоций по отношению к небезызвестному Мин Юнги, и Чимину надо их на кого-нибудь выплеснуть. (Ещё бы, учитывая, как Чимин начинает болтать о старшем в ту самую секунду, когда Тэхён шагает в его комнату.)       — Ты просто запутался, Чимин, — произносит спокойный терпеливый слушатель, лёжа на кровати Чимина и свешивая с края вверх тормашками голову. Лицо у него невесёлое и кислое после тирады, которая длилась последний час. — Я бы тоже на твоём месте растерялся.       — Но что, если с самого начала дело было в моём самолюбии? Что, если я подружился с ним не из искренних чувств и…       — Господи, Чимин, я же тебе говорил, — расстроенно тянет Тэхён, катаясь по матрасу и ероша собственные волосы. Он недоволен, ведь имя Юнги прозвучало уже сотню раз вместо их обязательного матча в Winning Eleven, который обещан ему при каждом визите в жилище Паков, и эмоции на лице чётко отражаются. — Это не твоя вина. С твоей стороны я не вижу ничего плохого. Это у Юнги проблемы, не у тебя.       Чимин кусает губы. Всё это по прежнему не даёт покоя.       — А я-то думал, тебе так хочется поговорить про этого Мин Юнги, потому что вы там поцеловались, например. Чонгук бы мне тогда ещё десять тысяч продул, — вздыхает Тэхён, беспечно раскидывая на кровати руки и ноги.       Имени Юнги и слова «поцеловались» в одном предложении оказывается достаточно, чтобы Чимин залился румянцем. Лицо краснеет, будто после глотка соджу.       — Господи, Тэ! Можешь чуть посерьёзней? — возмущается он, пока Тэхён хихикает. Ни за что ведь не забудет этот момент.       Но в итоге лучший друг поднимается, садится, скрестив ноги, и пытается всё-таки смотреть на вопрос более серьёзно, когда Чимин упоминает паническую атаку. На самом деле, раньше он никогда не видел никого в таком состоянии, но всё равно выбрал именно этот термин, потому что не знал, как выразиться по-другому.       — А в тот день случилось что-нибудь необычное? — спрашивает Тэхён?       — В смысле?       — Ну, просто так с человеком подобного не произойдёт, безо всякого триггера. Это может быть звук, изображение, даже другой человек. По сути, что угодно, способное напомнить об ужасном моменте из прошлого. Опять же, это если мы говорим про тревожную атаку с определённым стресс-фактором, в то время как паническая атака…       Скоро разглагольствования Тэхёна о различиях между панической и тревожной атаками уходят на второй план. Ужасное воспоминание — он сказал. Это Чимина как-то слегка задевает: он легко представляет себе слабую улыбку на лице Юнги, его глаза, в которых написана грусть и непроизнесённые слова плавают на самой поверхности радужки. Должно быть, что-то произошло у него в жизни, в этом Чимин не сомневается. Что-то, о чём Юнги хочет ему сказать. Или же вовсе не хочет говорить. Может, он желает сохранить это в секрете ото всех, но невольно какие-то частички вырываются, будто волны, что заливают пляж во время полнолуния. И в то воскресенье Чимин случайно оказался свидетелем этого потопа чувств, когда то, что Юнги так отчаянно пытался сдержать внутри, вырвалось через трещины.       Его растерянность медленно перетекает в решимость: надо выяснить, что случилось, что же может скрываться под маской, которую старший носит. Личность Юнги — действительно загадка, тайна, её хочется раскрыть. Но когда Чимин рассказывает Тэхёну о всяких мелочах, о словечках, которые мелькали у Юнги в речи то тут то там, о каждой незначительной детали, которую он знает про старшего, даже про едва уловимые изменения в выражении его лица во время разговоров, которые Чимин предоставляет в качестве «доказательств», друг лишь тревожно хмурится:       — Я против тебя ничего не имею, но не думаю, что разумно вынюхивать про его жизнь и строить предположения о его прошлом.       Рот Тэхёна вытягивается ровной линией. Чимин с ним дружит уже много лет, и прекрасно понимает, когда тот бывает серьёзен.       — Ты о чём?       — Ну я говорю, что да, мы всегда мысленно выдвигаем предположения, основываясь на предрассудках. Тут уж ничего не поделать, это естественно. Но парень прямо сказал тебе оставить его в покое, какая бы там ни была причина. Никто не будет в восторге, если их жизнь видят каким-то сюжетом Агаты Кристи, который нужно разгадать.       Слова Тэхёна — словно пощёчина, откинувшая Чимина в очередную бурю эмоций. Прямо как он и намекал на своё тщеславие, а не является ли любопытство объяснением их дружбы? Неправильно получается, определённо неправильно, если раскрытие истории Юнги — единственная причина.       — Мой тебе совет: двигайся дальше. Всё-таки ты скоро уезжаешь из Сеула. Я поспорить готов, Чимин, американцы будут на твой зад слюной капать, — это Тэхён уже заявляет с широкой ухмылкой.       Верно. Осталось двенадцать недель. Три месяца. Из-за путаницы, связанной с одним Мин Юнги, из разума совсем ускользнул тот момент. Будто идёт обратный отсчёт, и скоро прозвучит свисток, произойдёт смена континентов, взлетит самолёт. Скоро Мин Юнги станет в его жизни лишь очередной завершённой главой с историей о мальчишке, с которым Чимин когда-то виделся по воскресеньям. .       Следующее воскресенье — четвёртое во время рождественского поста, и до самого Рождества остаётся лишь несколько дней. Праздничное настроение царит везде. У Чимина запланированы два тайных Санты в разных коллективах, а ещё все решили надеть что-нибудь красное или зелёное на танцевальную практику специально для общего фото. У него есть и другие приглашения на празднования, в том числе и от дальних родственников, где троюродные братья и сёстры, чьи имена Чимин уже забыл, начнут задавать свои обычные вопросы по поводу образования и другие, более личные, про будущую госпожу Пак. (Как же сильно им хочется отслеживать любые намёки на романтику в его унылой скучной жизни в дополнение к малейшим изменениям в весе, которые их зоркие глаза могли уловить.) Если бы он не посвящал свободные часы танцам, он был бы занят праздником. Итак, подводя итоги: Чимину, к счастью, есть много дел, чем можно себя отвлечь. Со всей этой суматохой и суетой перед Рождеством и Новым Годом Юнги скоро забудется — если бы только ещё между делом не было воскресных месс и столь же сфокусированном на церкви Рождестве.       Поэтому как только наступает воскресенье, Чимин может лишь стоять перед дубовыми дверьми собора Мёндон с тяжёлым сердцем. На этот раз решает сесть вместе с семьёй, чем зарабатывает сетования от мамы и вопросы, где же Юнги. (Ведь естественно, она-то им очарована по полной, и очень хотела бы, чтобы Чимин как можно чаще находился с этим человеком рядом, вдруг его хорошее влияние заразно.) Чимин отвечает, что Юнги теперь тоже нужно сидеть с родителями.       Его придуманная отмазка оказывается правдой: черноволосый парень с костылями шагает вслед за харизматичной парой. Чимин приклеивается к ним троим взглядом. Они идут к тому же месту, на котором сидели на прошлой неделе. Всё-таки есть что-то в родителях Юнги, в том, как они себя преподносят, эдакая аура вокруг них, и даже всякие мелочи: взгляды и движения пальцев. От их одежды до улыбок, которые будто держат тебя на расстоянии. От родителей Юнги словно исходит физически ощутимая авторитетность. Таким людям невольно хочется угодить.       Месса начинается. В конце процессии, как и обычно, идёт святой отец О, хотя внимание Чимина приковано лишь к одному знакомому лицу среди шагающих к алтарю людей. Кантором сегодня будет Ким Сокджин. Чимин даже замечает, как тот пробегается взглядом по рядам людей, замечает среди них Юнги, и улыбка тут же расцветает у него на лице. Юнги же сидит спиной, поэтому увидеть реакцию на лице мрачного парня не получается.       Месса продолжается. Чимин изо всех сил старается не коситься в сторону Юнги каждые три минуты. Ну, пытается, но безуспешно. Мысли мечутся в голове. Ещё с того момента, когда Мины сделали шаг в собор, тот ни разу не повернул к нему голову и никак не показал, что ищет его в толпе. Нет, с самого начала мессы Юнги сидит на своём месте неподвижно. Такая решимость держать всё, что связано с Чимином, подальше от своей жизни слегка бьёт по сердцу.       Порядочный Юнги рядом со своими родителями — то ещё зрелище, на самом деле. Как он встаёт каждый раз, когда надо, не обращая внимание на свою страдающую ногу. Даже идёт вместе со всеми принимать священное причастие, а Чимин никогда не видел, чтобы Юнги это делал ранее. Может, причина в строгих родителях, которые не предоставляют возможностей для его обычной воскресной распущенности. Перед своими набожными родителями Юнги превратился в золотого образцового сыночка-католика, которого и увидит публика.       Конечно, вместо мыслей о молитвах в голове только Юнги, до сих пор попытки всё это понять, вопросы, стоит ли поддаться любопытству, которое Чимин маскировал заботой о своём дорогом друге, или просто оставить его в покое, как Юнги сам его и просил. Даже вот Тэхён советовал остановиться на втором варианте. Чимин лишь вздыхает на скамье. Эмоции переполняют. После причастия он складывает ладони вместе и просит у Бога ясности, выражает надежду, что Он покажет путь, как всегда и делает, приведёт его сердце к верному решению, и их история завершится правильно.       Прямо перед завершающими обрядами лектор выходит вперёд, чтобы сделать объявление. Чимин не слушает, пока не звучит фамилия упомянутых Минов.       — Церковь с радостью приглашает всех на празднование Рождества, которое устроено с помощью четы Минов и пройдёт двадцать пятого числа, после мессы.       Все взгляды тут же падают на знаменитую пару, сидящую на передней скамье — ну, во всяком случае на тех людей, кто известен под этим именем, хотя Чимин не поднимает глаз от пола. Дальше звучат детали: место проведения, наличие тележек с едой и горячими напитками, также короткий список событий на этом мероприятии. Вскоре после окончания завершающих обрядов люди встают со своих мест. Месса завершается мелодией «Вести ангельской внемли», и когда Чимин в следующий раз поворачивает голову в ту сторону, где должен сидеть Юнги, парня там уже нет. .       Чимин не планирует слишком задерживаться в церкви. Будучи поглощённым своим замешательством из-за всех дел с Юнги, оставаться на территории, которая постоянно напоминает ему об этом человеке — не лучшая идея. Если бы не его мать, которая записалась помочь с приготовлениями к празднованию Рождества, отчего теперь после мессы должна встретиться с какой-то аджумой, Чимин бы уже выдвинулся в путь. Он, конечно, мог бы пойти домой один, как делал после бесед с Юнги, но на этот раз уже отец настоял отправиться всей семьёй в Соннемун за рождественскими покупками. Всё-таки мама ненадолго — так она обещала.       Пятнадцать минут Чимин шатается около церкви, и, наверное, следует поблагодарить мать, ведь благодаря этому ожиданию происходит неожиданная встреча. Он идёт по аллее, которая разделяет основное здание от других маленьких. Да, церковь состоит из нескольких строений: между основным собором и простеньких управленческих зданий располагается дворик, который с другой стороны примыкает к небольшому саду, ведущему к святыне Девы Марии. Совершенно неудивительно видеть здесь после мессы кучу народу. Некоторые идут помолиться, другие просто разговаривают в ожидании родственников из первой категории. Однако в этом дворике Чимин видит Ким Сокджина: тот разговаривает с прибывшим пастором около дорожки, ведущей к рабочим зданиям. Он смотрит на Сокджина издали и снова думает про Юнги. Внутри есть желание сделать шаг, помахать старшему рукой и тепло улыбнуться, после чего аккуратно перевести разговор на Юнги, упомянуть произошедший ранее инцидент, если таким образом получится докопаться до правды. Всё-таки, будучи соседом Юнги по комнате в старые деньки учёбы в школе-интернате, он наверняка что-нибудь да знает.       Или не стоит подходить к Сокджину? Может, следует всё это оставить? Всё-таки насколько часто из-за существования Мин Юнги у него болела голова? Привнёс ли тот в его жизнь хоть что-нибудь хорошее, или же Чимин просто терял время, играя в детектива? Тэхён-то прав: у него на носу пробы, американская мечта ждёт, ослепительно улыбаясь и обещая чудеса. Бродвей, сценические огни и руки, готовые аплодировать. Следовало бы всю свою энергию направить именно сюда и готовиться шагать на перекрёсток дорог судьбы, однако Чимина до сих пор не отпускают мысли об одном угрюмом черноволосом парне.       — О, Чимин.       Видимо, замечтавшись об овациях, он совершенно перестал обращать внимание на реальность: Сокджин замечает его застывшую фигуру с другого конца двора, когда заканчивает разговаривать с пожилым пастором. Чимин слегка пугается, услышав собственное имя, а когда фокусирует взгляд на владельце голоса, Сокджин уже идёт к нему:       — Как ты, Чимин? Я рад тебя видеть, — и протягивает ладонь для рукопожатия.       — Всё… хорошо, — тот слегка запинается.       Видимо, пока он находился в эпицентре дилеммы, судьба сделала выбор за него и сама привела Сокджина на блюдечке с голубой каёмочкой. — Я тоже рад тебя видеть, хён. Гимн сегодня звучал чудесно. Впрочем, как и всегда.       Сокджин отвечает на комплимент очередной улыбкой. Что-то в ней Чимину очень нравится ещё с самой первой встречи с этим молодым человеком: есть в ней что-то такое мягкое, искреннее и успокаивающее, будто они уже давно друзья, а не только-только познакомились через общего друга.       — Намджуна сегодня нет? — интересуется Чимин.       Действительно, обычный светский разговор, но он ведь не может просто взять обрушить на старшего вопрос на миллион долларов: «что с Мин Юнги не так?» Чёрт, Чимин даже не уверен, следует ли спрашивать.       — Он уже провёл субботнюю мессу, — коротко отвечает Сокджин.       Чимин просто кивает, не зная, что ещё сказать. Он всегда побаивался таких бесед — вдруг разговор свернёт в неловкое русло, станет неудобно, — но Сокджин, видимо, хорошо умеет с ними управляться, так как быстро меняет тему:       — Кстати, я не знаю, что за магией ты обладаешь, но ты определённо выполняешь работу Господа, Чимин, — он изображает слегка комичную улыбку, дабы поддержать шутку.       Чимин, к сожалению, совсем не понимает, о чём тот толкует, и отвечает лишь простым «что?», нахмурив брови.       — Я про Юнги, — добавляет старший, быстро поняв причину его растерянности. — Я тогда удивился, увидев его на мессе, а теперь ты даже умудрился заставить его сесть рядом с родителями. Ты творишь настоящие чудеса, Чимин.       Растерянность превращается в неловкость, стоит Чимину осознать, какое же между ними произошло недоразумение.       — Да, кстати, по поводу этого…       Он поджимает губы. Только собирается сказать Сокджину правду, мол, он никакого отношения не имеет к внезапному желанию Юнги изображать хорошую семью вместе с родителями, о которых тот раньше отзывался презрительно; только хочет признаться, что на самом деле его оттолкнули и бросили, и теперь он никак с Мином не связан. Только вот Сокджин отводит взгляд, вспоминая про какой-то случай, и продолжает, не дав Чимину возможности ответить:       — Отношения у Юнги с родителями действительно… сложные. И всегда такими были.       Чимин поджимает губы. А следующий его поступок — наверняка зло. Ну ладно, зло — преувеличение, если уж честно, но он лжёт, а ложь — всё равно грех.       — А-ага, — говорит. — Он не особо много рассказывает о родителях, но я и так понял, что они не слишком ладят.       Юнги никогда ничего чётко не пояснял, но Чимину не нужны были его слова, чтобы это понять. И интересует причина. Может, Юнги ненавидит родителей в первую очередь потому что они его родители, а не католики? Насколько Чимин способен судить, оба варианта также вполне возможны.       — Они никогда не ладили, — соглашается Сокджин, а взгляд его до сих пор устремлён куда-то назад. Наверное, его захватило какое-нибудь ностальгическое воспоминание из старшей школы, и он сейчас видит перед собой недовольную более юную и маленькую версию своего соседа по комнате. — Ему даже в школе больше нравилось. И он ненавидел Рождество, потому что надо было возвращаться домой, а это для него явно не приравнивалось к ярким и радостным каникулам. Ну или приходилось оставаться одному в пустом общежитии, откуда большинство ребят уезжали. Один раз Намджун взял Юнги отпраздновать со своей семьёй, и я до сих пор помню, как тот светился, когда вернулся в школу в январе. Он мне как-то даже признался, что это было его самое счастливое Рождество.       Сокджин невольно улыбается, вспоминая тот момент, и Чимин тоже пытается его мысленно вообразить. Молодой Мин Юнги с рюкзаком и огромным серым шарфом на шее, щёки розовые от холода, дыхание вырывается изо рта облачками, он с широкой улыбкой машет своему соседу по комнате. Картинка такая непривычная. Чимин вдруг понимает, что никогда не видел искреннюю улыбку Юнги — без насмешки и цинизма.       — Только не говори ему, что я тебе рассказал, — добавляет Сокджин, наконец-то посмотрев на Чимина, после чего издаёт смешок.       Чимин тоже смеётся:       — Он меня убьёт, если узнает.       В разговоре наступает пауза. Они оба понимают, что тема исчерпала себя, и Чимин во время этого молчания раздумывает, стоит ли спросить Сокджина, или же сказать ему кое о чём? Его до сих пор гложет вина — как минимум, не позволяет использовать прямой подход, так что он задаёт более общий, вежливый вопрос:       — А каким был Юнги в школе?       Сокджин поджимает губы, словно пытаясь подыскать слова. Это определённо не сулит ничего хорошего. Неужели с Юнги там такая сложная история, что, дабы ответить на такой вопрос, нужно некоторое время?       — Я знаю его ещё с тех времён, когда он учился в начальной школе. Юнги был хорошим ребёнком, и до сих пор таким остался. Для меня он просто маленький братишка. Но, как и все, он не может оставаться ребёнком вечно. Люди растут, и знаешь, признаю, проводить всё детство и ранний подростковый период в католической школе-интернате иногда бывает тяжело, — говорит Сокджин. Его взгляд становится немного печальным. Наверняка он вспоминает все трудности, через которые ему и самому пришлось пройти. — В принципе, воспитание у нас с Юнги примерно одинаковое. Забавно, как мы пошли с ним разными дорогами.       — В каком смысле? — не понимает Чимин.       Сокджин вздыхает:       — Будучи рождённым в католической семье и посещая католическую школу-интернат, я вырос с любовью к Богу и Его учению. Для меня любовь к Богу — единственное, что я знаю, ибо так меня научили. Я нахожу покой, слушая песнопения; мессы в моей жизни постоянны; католичество — единственный известный мне путь. Но для Юнги как-то всё повернулось в другую сторону. В некоторой мере я могу его понять — по крайней мере, пытаюсь. Тебя крестят в раннем детстве, когда ты ещё совсем маленький. Некоторые скажут, что это делается без согласия человека, ведь младенцы пока не могут чётко думать и принимать для себя такое важное решение. Юнги считает так же. Он рос, со временем начал сомневаться в каждой мелочи из католического учения. Такое поведение, естественно, всегда является в жизни человека фазой. У меня и самого был год бунтарства, пока я не примирился с Богом и не понял, что это действительно моё истинное призвание. У Юнги же… Не знаю. Он типа как… Сошёл с пути намеренно.       Чимин вникает. Всё оказывается сложнее, чем он думал: ответ обширный, однако весьма подходящий. Сокджиново видение Бога его трогает сильнее всего, Чимин его разделяет. Он тоже родился в католической семье, без утренней мессы по воскресеньям ему бы чего-то не хватало, и сон был бы наполнен кошмарами без молитвы на ночь у подножия кровати. Всю жизнь он знал лишь одно: как любить Бога. Это естественно, считать каждую частичку Юнги странной и ужасающей, именно так он и думает про человека, который дышит, лишь бы подвергать всё это сомнению.       — Юнги не всегда хорош в общении с людьми. Ему сложно открываться другим. Поэтому дай ему время, — говорит Сокджин. — Он хороший человек, несмотря на всю свою колючесть.       Ну, в отталкивании людей он действительно профи, тут надо отдать должное. Видимо, Сокджин за Юнги волнуется, причём сильно. После этих слов Чимин наконец-то решает не сильно совать нос, и даже не упоминать паническую атаку. Это было бы попросту неправильно. Однако в голове всплывает одно имя, которое Юнги шептал на той неделе, которое вырывалось между икотой и всхлипами. Чимин предполагает, что спросить об этом имени не повредит, поэтому небрежно упоминает его и интересуется, не знает ли Сокджин этого человека.       Если на предыдущем вопросе Сокджин слегка заколебался, то после прозвучавшего имени Хосока вообще хватает ртом воздух, широко распахивает глаза и напрягается всем телом.       — Юнги говорил с тобой про Хосока? — спрашивает он осторожно.       Чимин сводит брови. Атмосфера между ними внезапно становится серьёзной и… грустной. Ужасно грустной. Сокджина читать легко, и сейчас он с сожалением смотрит вниз, на землю.       — Он просто… упомянул как-то его имя, — отвечает Чимин. — Юнги с Хосоком что, не в лучших отношениях?       Старший мотает головой:       — Совсем наоборот. Они были хорошими друзьями. Ну, Хосок со всеми дружил, включая меня и Юнги.       — Что случилось?       Сокджин делает глубокий вдох, прежде чем ответить. Необходимость этого вдоха Чимин понимает после, когда слышит:       — Хосок умер, когда они учились в десятом классе. Он забрал собственную жизнь. Конечно, никто ничего подобного не ожидал. Это было тяжело пережить для целой школы, и для Юнги тоже.       Его словно порывом ветра с ног сбивает. Правда, скрывающаяся за именем, не помогает построить более чёткую картинку прошлого Юнги — она наоборот запутывает. Однако теперь Чимина затопляет сочувствием; грудь сжимает, дыхание сбивается, стоит вспомнить плачущего с именем умершего человека на дрожащих губах Юнги. Теперь в десять раз больнее об этом думать, и неважно, что за история там скрыта, неважно, как мало знает Чимин про Хосока, который для Юнги явно много значил.       — Может, потеря Хосока тоже его изменила. Не знаю. Но нам всем сложно было справиться — всем, кто знал Чон Хосока.       «Почему?» — хочет Чимин спросить. Это было как-то связано с Юнги? Что может сподвигнуть человека на подобное? То есть, конечно, существуют сотни причин, но ему не даёт покоя незавершённый пазл. Нет, это не имеет ничего общего с любопытством или решимостью. Теперь это уже боль глубоко внутри, удушающее чувство в груди, которые просыпается каждый раз, стоит подумать про Юнги. Что-то ранило того мальчика, что-то его сломало.       Чимин пытается подобрать правильные слова, ищет способ выразить свои соболезнования, сказать, что ему очень жаль, только вот ничего на языке не ощущается правильным. Действительно, есть вещи в этом мире, которые лучше оставить без слов.       Тишину нарушает произнесённое кем-то имя Сокджина, а затем к ним подходит приезжий пастор — тот самый, с которым Сокджин беседовал лишь несколько минут назад, прежде чем Чимин вошёл во дворик. Это мужчина лет шестидесяти с тонкими белыми волосами и парой очков. Очередной пожилой безбрачный священнослужитель, который посвящает свою жизненную энергию и время на скромное служение Богу. Мужчина негромко говорит Сокджину о каком-то собрании по поводу мессы в канун Рождества. Кажется, дело серьёзное: на быстрый ответ Сокджина возвращаются ещё вопросы по поводу деталей.       — Мне правда жаль вас прерывать. Не самое удачное время, да? — мужчина смотрит на Чимина и тепло улыбается.       А тот понимает, что голос откуда-то ему знаком. Действительно, типичный пастор с ласковой речью. Только вот какие-то знакомые нотки присутствуют, и совсем не из-за официального тона, которым говорят большинство священнослужителей — скорее, тут что-то более личное. Чимин смотрит на его лицо вблизи, слышит голос и не может избавиться от мысли, что встречал этого человека раньше.       — Нет, всё в порядке, — отвечает он с улыбкой.       Пастор торопливо кивает, потом снова переводит взгляд на Сокджина, напоминает ему про какой-то документ и встречу через пятнадцать минут, прежде чем повернуться и уйти быстрым шагом по направлению к управленческим зданиям. Сокджин несколько секунд смотрит ему вслед, а потом переключает внимание на Чимина:       — Что ж. К сожалению, мне пора идти. Я помогаю Святому отцу Сону с некоторыми административными делами ещё с момента его прибытия в приход. Пять лет прошло после выпуска, а всё равно никак не получается отказать бывшему учителю, — пожимает Сокджин плечами, и на его лице мелькает мимолётная улыбка.       — Бывшему учителю?       — Да. Святой отец Сон раньше преподавал в нашей школе-интернате. Он когда-то ещё классным руководителем у Юнги был, если память меня не подводит, — поясняет он.       Чимин кивает. Что-то до сих пор не даёт покоя. Он уверен, что встречал этого человека раньше, только вот никак не получается вспомнить, где и когда.       — Забавно. Мне почему-то кажется, что я его где-то видел, — тянет он, гадая, найдётся ли у Сокджина на это ответ.       На удивление, находится. И в голове в тот же момент щёлкает то, насчёт чего Чимин хотел бы ошибаться.       — Наверное, и правда видел. Он вёл мессу в качестве приглашённого пастора две недели назад. Должно быть, ты помнишь его оттуда, — предполагает Сокджин.       Две недели назад. Когда Юнги скручивало спазмами, когда его пальцы дрожали. Эти картинки мелькают в голове. Что-то необычное — сказал Тэхён. Имя Хосока и смерть. Разительные изменения в поведении Юнги и тревожное прошлое. В груди снова появляется пульсирующая боль вместе с комком эмоций: растерянность, вина, злость. Снова штормит океан, хотя на этот раз тёмная волна страха поднимается на фоне горизонта до тех пор, пока не закрывает собой солнце, а потом швыряет на него свою мрачную правду с жутким рёвом. В голове у Чимина формируется картинка, очень неприятная, и он может лишь надеяться, что она на самом деле не соответствует действительности.